Графоман

Мы останемся в подъезде

Где все люди превратились в крыс

Они выполнят все наши просьбы

Каждый твой каприз Мы слезем с этой дряни Что нас так усердно тащит вниз Я целую твои губы Мы похожи на слепых Я лишь хочу потрогать твоё тело В полной темноте

      Если бы у Димы спросили, кого он ненавидит больше всего, он бы назвал, как минимум, тридцать мразей из своего класса, несколько из параллельного и парочку из одиннадцатого. Мальчик он педантичный, пунктуальный, сдержанный и воспитанный, не позволяет себе никаких вольностей в отношении ровесников кроме критики, конструктивной, между прочим, которую они не принимают по причине своего узкого кругозора. В младшей школе его дразнили «гадким утенком» из-за фамилии, а Диме обидно и не было, поскольку около оскорбительное прозвище из сказки не сильно его трогало. А потом они нашли кое-что сокровеннее на его страничке «ВК». Что Дима не хотел бы показывать никому. С тех пор все называют его «Ларин».       — Ларин, распишешься мне в дневнике? — с усмешкой спросил тупой ублюдок, сидящий за последней партой. Удивительная тенденция, там всегда сидят идиоты, которые не могут найти себе места в нормальном обществе. — Ла-а-а-а-арин, оглох?       Дима, как говорила мама, очень «творческий» мальчик, так что написание стихов и очерков не обошло его стороной, но моментально стало поводом для постоянных издевательств со стороны быдла. Пусть он не видел в этом увлечении ничего девиантного, его преследовало ощущение, что залезли в него глубже, чем ему удалось бы вынести.       Благо, май скоротечен. И относительно спокоен, если не видеться с Хованским из 11 «Д».

***

      — Это ты меня сдал, чушка, — «Хова», как его все называли, толкнул Диму в грудь, так, что тот отлетел к стенке и выронил из рук рюкзак. — Какая тебе нахуй разница, Ларин? Ты в стукачей заделался? Тебе говна мало?       — Устав школы почитай, мразь, — картавое и провокационное «мразь». Отойдя от стены, он уперся своим презрительным и тяжелым взглядом в десятиклассника. — Если ты постоянно курил в школе, то в любом случае бы попался.       — Никогда не попадался, никогда, сука! — его руки схватились за чужой воротник. — Пока хрупкого Уткина не обидел.       — Мне все равно, что ты думаешь, Хованский. Обо мне, — Дима нервно убирал чужие пальцы, вцепившиеся в его черную рубашку, — о моих стихах, о моих чувствах… Меня быдло за душу не берет.       С секунду Юра подумал, замер, вглядываясь в сосредоточенное выражение напротив. Складка его губ растянулась по лицу.       — Ну, пизда тебе, ебаная чушка.

***

      Дима сжал челюсти, увидев у подоконника Хованского. Тому уже с восемнадцать, так что все низшие слои общества крутились вокруг него, упрашивая купить пива или сигарет, а потом не могли откупиться от кудрявого барыги. Серьезно, кем нужно быть, чтобы просить его хоть о чем-то?       Он отвел глаза. И все-таки, в чем-то Юра был успешнее Уткина. В социализации, наверное, в умении симпатизировать людям, даже если и такими сомнительными способами. У Уткина сторонников не было. И у Ларина, кстати, тоже.       Окончательно в себе Дима закрылся тогда, когда услышал свой первый отказ, а теперь ошеломленно стоял перед ней и хлопал глазами, оглядываясь по сторонам. Что она сказала?       — Погоди, — выставил руки вперед тот. — Что?       — Ты пойдешь со мной? — она, самая красивая девочка из параллели (Дима искренне так считал), Ксения Скворцова, с причудливыми вьющимися волосами стояла перед ним, смущенная, предлагала вместе пойти на школьную тусовку… — Я не хочу идти ни с кем другим. Я же тебе… Нравилась, Уткин?       Уткин. Даже не Ларин.       — К-конечно пойду, а где…       — Давай ты зайдешь за мной в субботу, вместе пойдем?       — Без проблем! — отзывчиво и дружелюбно соглашался Дима, на все, буквально на все, что она ему говорила, даже как-то не задумываясь, что он не курит, не пьет, денег на букеты неоткуда брать, цветочные хрен знает где, а про любимую шоколадку как-то даже спросить забыл… Ксюша, робко помахав Диме, убежала со звонком, попросив списаться в «ВК», а он глупо остался стоять посреди коридора с покатыми обмякшими плечами, с которых слезала лямка рюкзака, все еще не веря, что претендует на взаимность.

***

      Это было похоже на самую приятную шутку от судьбы (он в нее не верит), ведь Ксюша, веселая и довольная, шла с цветами, которые Дима вытащил из бабушкиной вазы и замотал в цветную бумагу, лежавшую в шкафу, и смеялась с его заранее подготовленных шуток (Ларин в нем бодрствовал). Остановилась Ксюша у одного из тысячи одинаковых подъездов, набрав какую-то квартиру, произнесла: «Это я, готовь заначку!». Тяжелая металлическая дверь издала пикающий звук. Дима пропустил Ксюшу вперед.       — Заначку? — поинтересовался тот, переступая через велосипеды, которые бесхозно валялись.       — Да так, — махнула рукой та, поднимаясь по лестницам. Уткин шел за ней, опустив глаза на собственную вылизанную дочиста обувь и состроил свое привычное хмурое выражение. Силуэт впереди остановился.       — Дим… — он поднял увлеченный взгляд. — Ты же поэт, да?       Бледные щеки покрылись красноватыми пятнышками, а легкие морщинки выступили от смущенной улыбки.       — Скорее страдаю графоманией под прозвищем «Ларин», — он отшутился, так легко, но от ее молчания напрягся. В ее глазах блеснуло что-то неясное.       — А для меня писал что-нибудь? Только честно.       — Да.       — А дашь… Почитать? Я тогда расскажу тебе один секрет, — ее палец ткнул в грудь Диме, — он касается тебя, — затем Ксюша положила ладонь на свою, — и меня.       — Если ты так хочешь, то… — его рука полезла в карман, судорожно, трясущимися руками, доставая оттуда телефон. Он смахнул экран, зашел в заметки, пробежался глазами и вручил спутнице. — Вот…       Никогда Дима так внимательно не изучал чужое выражение. Пытался найти какие-то отголоски, нечто, похожее на восхищение, симпатию, изумление… Но Ксюша быстро вскинула голову с просьбой:       — Можно я возьму? Хочу… Вчитаться.       Кивнул он машинально. Иначе не мог.       Дверь пятьдесят шестой квартиры. Тупой ублюдок с последней парты на пороге. Он очень воодушевлен. В его руках купюра, но Макаров ее быстро спрятал в рукав.       — Проходите, вон там все сидят, — неприлично указал пальцем на большой зал в полутьме.       — Дим, я сейчас, в уборную, — невинно хлопнула глазами Ксюша, кидая свою дубленку в остальную кучу вещей. — Подождешь меня там?       — А? Ну да, конечно! Взять тебе чего-нибудь?       — Да любой газировки, я скоро! — она умчалась в другую неосвещенную часть квартиры, а Дима предпочел повесить свое пальто на вешалку в полупустой шкаф. Зябкое странное чувство покрыло его спину. Найдя бутылку открытого спрайта на кухне, где в основном курили, он налил себе и Ксюше. Странный взгляд Тимофеевой врезался в его затылок, Дима чувствовал это, но старался вести себя максимально непринужденно, так, будто он тысячу раз посещал такие вписки для «своих». На самом деле, ему никогда не казалось свое тело настолько деревянным, тяжелым, воздух впервые такой вонючий от табака, а все снеки кажутся отравленными, неаппетитными, несвежими. Его аккуратные пальцы сжали одноразовые стаканчики.       В секунду стало так тихо, что Дима понял, насколько же шумно было до. Сердце ухнуло вниз.       — Все сюда!       Подобно Тимофеевой, подобно стаду, Уткин резко повернулся в сторону дверного проема.       — Все произведения Дмитрия Ларина, нового Пушкина, прям здесь, епта! — звонкий голос и громкие голоса из большой комнаты, попытка анализа и необъятный страх выглядывать из кухни, желание сжать в своей руке шею того, кто только что горланил, оборачиваются лишь пролитым спрайтом. На ватных ногах, оказавшись прям перед комнатой, где сконцентрировалась толпа гиен, его невидящие глаза уловили свой телефон в руках ублюдка Макарова, а затем, бегло пройдясь по толпе, заметили Ксюшу. Его взгляд задержался, подмечая между ее тоненькими пальчиками купюру. Как же ему стало жаль себя. И как же ему хотелось вырвать смартфон из лап этих зверей. Не дать прочесть собственные чувства, не позволить им забраться глубже, просто… Шаг не дался, паника, ужас, которые накрыли, блядь, хлеще любой наркоты на этой мерзкой тусе, умоляли Диму сбежать, оставить всю свою душу, сосредоточенную в заметках им, но смыться самому, чтобы не видеть, как с каждой новой строчкой их лица меняются на все более и более веселые. Метнувшись к прихожей на виду у всех, под этими голодными глазами, он стал искать свою обувь, судорожно вглядываясь в каждый ботинок, в каждый сапог, но ничего он своего не нашел… Нет-нет-нет! Бежать! Дима схватился за ручку входной двери, она легко поддалась и вот, он уже на лестничной клетке.       Ноги в белых носках промокают от оттаявшей грязи перед квартирой, а холод подъезда сразу же обволакивает тело. Дима настороженно оборачивается на дверь, понимая, что никто за ним не пойдет…       Беспомощно опустившись, он прижался спиной к ледяной стене. Вытянул ноги и стал рассматривать собственные ладони, которые, по сути, являлись источником всех проблем сегодня и сейчас. Никто не просил его писать стихи, не просил посвящать их Ксюше, не просил так просто, без задней мысли, отдавать телефон в руки… Ларин унижен, Уткин растоптан. А Диме просто больно.       В попытках утешить самого себя, он расковырял старые раны, покрывшиеся корочкой. А новые пульсировали где-то в районе аппендикса, так и вынуждая расплакаться, как девчонка, изнасилованная на вписке.       Снизу послышались торопливые шаги и в голове промелькнуло: «Может, притвориться мертвым?», но тут же показалась кучерявая макушка и знакомый нескладный силуэт, что почти прошел мимо, но замер.       — Уткин? — вопросительно. Уткин вяло кивает, подтверждая, что это он сидит на холодной плитке, официально одетый, разутый, правда, с таким еблом, будто навернул лопату отменного дерьмища. Ментально так и есть. — Ты на тусу фейс-контроль не прошел с таким прикидом?       — Отъебись.       Коротко и ясно, добавить нечего. Единственная лампочка на всю площадку мигнула.       — Тебе Скворцова не дала?       — Ты, блядь, глухой, мразь? Я сказал: о-тъе-бись.       Нет, не глухой. Юра молча пошел в сторону пятьдесят шестой, а Дима опустил голову вниз. Сдерживаться уже выше его сил.       — Эй-эй-эй, — мгновенно одернулся Хованский, подлетая к младшему. — Че ты ревешь-то? Дала, а у тебя не встал?       — Да ты совсем ебнутый! — разорался Дима, чувствуя от Юры мерзкий запах дешевого темного пива. — Тебя это не касается!       — По-моему ко мне это относится, блядь, напрямую, — Хова присел на корточки, вглядываясь во впалые зенки, в уголках которых скопилось огромное количество слез. — Напротив моей хаты сидит раздетый стукач Ларин, готовый заплакать, как телка.       — Твоей хаты? Так это ты все устроил, да?       — Ну?       — Мразь, — буркнул Дима, намереваясь встать.       — Ну если тебя не позвали, то…       Юре договорить не дали:       — Это ты придумал развести меня на телефон, да? За учет отомстить хотел? — он поднялся, пялясь на Хованского.       — Че? Ты упоротый? — моргнул Юра.       — Бля-я-я-я-я-ядь, — закрыл лицо руками Дима, бормоча что-то невнятное. Чужая рука легла ему на плечо и под давлением Уткин сел обратно, понимая, что босиком и голышом никуда не убежит. Ни от Хованского, ни от кого бы то ни было еще.       — Давай по порядку, — проницательно и четко проговорил Юра, но никакой вменяемой реакции от Ларина не дождался. Пошуршал пакет. Дима ощутил, как к его голому запястью прикасается что-то холодное. Перед его взором оказалась бутылка темного пива. — На, пригуби.       — Я не пью.       — И на тусовки Хованского не ходишь, ага. Хлебай уже.

***

      — Ну и пиздец, — именно такой итог подвел Юра из всего рассказа Димы. Тот вовсю сосал уже новую бутылку, параллельно докуривая фильтр. Никогда бы, блядь, Ларин не подумал, что будет таким заниматься. Так еще и в компании Хованского. Но тот, на удивление, даже ни разу не заржал. — Я реально не был в курсах.       — Бывает, — все, что он смог выдавить из себя теперь. Юра признался, что давно забыл о разногласиях; злопамятным был только Дима. Ну, типа, по словам Ховы, пацаны дерутся иногда, ругаются, но они ж не бабы, чтобы петушиться до конца дней своих.       — Домой хочешь?       — Исчезнуть я хочу, Юр.       — Ну как-то, блядь, слишком радикально из-за одной неудачной телки лезть в петлю, — пожал плечами тот, — по-моему, она просто ебнутая. Да и сиськи у нее маловаты для твоего графоманского таланта.       — Ну, — хмыкнул Уткин, — спасибо, что ли.       — Дай мне, — спустя минуту молчания попросил Юра.       — М? Сигарету? — голова Ларина дернулась в его сторону.       — Нет, — рука Хованского бережно легла на чужой затылок. Дима стал глядеть в чужие глаза. Хмельные. Смотрящие сквозь. — Немного своего графоманского таланта… Скворцовой ведь стишки писал, чушка…       Картавое «Юра» и говорить Дима уже не может. Сильная ладонь резко притянула ближе. Он не понял, что произошло, почему вдруг Хованский оказался настолько близко, почему вкус пива и сигарет смешался со слюной, почему его целуют, как девчонку… Ларин попытался отвернуться, но вторая рука схватила его за щеки, роняя пиво с громким характерным звуком. Лужа разлитого алкоголя начала растекаться по полу. Дима зажмурился. Ощущение чужих губ на своих исчезло. Единственная на всю площадку лампочка погасла.       — Бля, прости…       — Е-еще раз давай, — в нехарактерной для себя манере попросил Дима.       — Скворцова бы тебе второй шанс не дала.       — Она бы в целом мне не дала…       Лампочка резко зажглась. Юра вновь впился ему в рот. Хватка его была железной. Уткин, уже совершенно не сопротивляясь, попытался перехватить инициативу, но ему не удалось: через пару секунд Хованский повалил его на грязную плитку, почувствовал, как тот невольно поддался вперед и впал в настоящее исступление — Юра будто намеревался не оставить ничего от него, все сильнее налегал и углублял свой скользящий поцелуй. Дима уже ничего не соображал и осознавал для себя всего несколько истин: а) когда Хованский шепчет пошлости на ухо, изредка отрываясь от губ, это пиздец заводит; б) запах перегара, витающий в крохотном пространстве коридора, придает процессу несколько специфический характер; в) если надо, Юра сможет расковырять хуем дыру в кафеле; г) возбудиться от парня довольно несложно. Все это пришло к нему в довольно короткие сроки.       Влажные губы перешли на скулы, подбородок, стали расцеловывать глаза, нос, а Дима старался просто не сойти с ума от переизбытка чувств, эмоций и боли в яйцах. Юра остановился внезапно и просто рассматривал его пьяненького. Какой-то он теперь не педантичный. Так и хочется назвать «Димкой».       — Домой хочешь?.. — шепотом спросил тот. Ответом послужил кивок. Хованский подорвался и залетел в пятьдесят шестую квартиру.       — Блядь, — сел обратно Дима, понимая, что повалил его Юрочка прямо в лужу. Мокрая рубашка неприятно липла к телу, тошнота от алкоголя подкатила к горлу, возбуждение как-то отступило на второй план… Так еще и телефона нет… Мама сто раз звонила, наверное…       — Лови, Димка! — кинул Юра безразмерную футболку. Второй ее подхватил. На плече Хованского пальто, в руках ботинки, под ухом телефон… Уголки губ «Димки» дрогнули, возвращая его лицу морщины.       Рубашку Юра забрал, мол, постирает, отдаст, когда увидятся в следующий раз… На вопрос: «Когда?», он ответил что-то вроде: «Когда дрочить на Скворцову перестанешь» или «Когда дрочить на Хована начнешь»… Прям точно не вспомнить.       Но Дима спокойно взял сигарету, любезно протянутую Юрой, закурил и, выйдя из подъезда, который точно отличался от тысячи других, обернулся, чтобы увидеть его. Без понятия, что он будет думать об этом завтра. Какие выводы сделает трезвым, что ему придет на ум без сигареты в зубах… Но сейчас бы Дмитрий Ларин даже не пошел домой. Если бы Димке Уткину семь раз не позвонила мама.