Как стать самой собой

Уля не думала, что забудет, как жить.       Конечно, не она первая, не она последняя. Люди постоянно попадали в ловушку жизни, которая не желала замедляться и не давала перевести дыхание. Чем дальше, тем всё вокруг становилось быстрее: шансы проносились мимо со скоростью паровоза, по неизвестному тебе расписанию и оставалось решать — запрыгивать в вагон или поберечь ноги. Раньше ей казалось, что достаточно сделать первый шаг. Глупая, конечно, мысль. За первым шагом следовали пути в тысячи, миллионы шагов. Желательно в направлении, которое не окажется для тебя сюрпризом.       И поначалу Уля двигалась довольно уверенно. Съездила к бабушке — и стала ездить к ней ещё чаще. Покрасила оградки у родителей — а после сидела и рассказывала им о своих приключениях. Дописала с наскока несколько статей — даже те, которые точно отклонят. Выбрала на одном сайте каркас для кровати — негоже продолжать спать на матрасе. Написала нескольким друзьям, с которыми давно не виделась. Записалась в спортзал и к психотерапевту.       Но время шло, и ничего не менялось. Дорога до кладбища стала вновь казаться слишком долгой. Друзья отвечали крайне редко. Редактор на работе продолжал отклонять её идеи. С психотерапевтами не везло: одна начала составлять её натальную карту, второй — обучать магуйству. Третья была ничего, но быстро ушла в декрет. Об Ателье ничего не было слышно, и ни Рахи, ни Гелла, ни, наконец, Акулина, не спешили появляться в жизни Ули.              Она поняла, что не особо представляла, куда движется. Проснулась однажды зимним утром, скатилась с матраса, к которому так и не купила каркас, дотянулась до телефона... и сидела, глядя в потухший экран и понимая, что ничего не понимает. Одна часть Ули — наверное, та, что носила на одежде пластиковые часы с крылышками, непривычные ботинки и хищное имя Акулина — прекрасно представляла, как поднимается, идёт ставить чайник, умывается, одевается, завтракает и выбегает на улицу. Но другая — та, что ещё не получила часов, не купила ботинки и редко представлялась людям полным именем — продолжала сидеть, пялясь в тёмную поверхность телефона, в котором отражалась.       Отражение её совсем не походило на Акулину. Намеренно: в прошлом месяце Уля бахнула карешку и попыталась покрасить одну из прядей в синий цвет. Тот получился почти чернильно-чёрным и иногда смущал потенциальных работодателей. Волосы отрастали, но цвет не желал смываться до конца, и Уля иногда выругивалась, глядя на себя в зеркало. Молодец, блин. Сама же и отстрочила.       Из газеты Уля ушла, окрылённая новообретённой решимостью. Может, ей просто надоело сидеть на этаже для новичков, оглядываться на редактора и трястись в переполненной маршрутке на другой конец города. Может, ей помогло наличие подкопленной подушки. Но последняя истончалась, работа не находилась, а Акулина никак не желала появляться — даже после того, как Уля выложила за вроде бы похожие ботинки кругленькую сумму. Ботинки потеряли подошвы буквально на следующей неделе. Улина уверенность терялась регулярно. Может, стоило подумать головой чуть подольше? Прекратить воображать будущее, о котором на самом деле Уля не знала ничего, кроме ботинок и того, что оно точно наступит? Акулина ведь сама ей сказала, что не работает на Ателье, но Уля думала, что та пошутила. Что, если Уля из будущего совсем не умела шутить?       За окном тянулся бесконечно тёмный декабрь: снег всё никак не желал выпадать как следует, и чёрные провалы улиц совсем не вдохновляли. Новогоднее настроение потухло так же быстро, как гирлянды на вывеске соседнего магазина, куда Уля иногда забегала за хлебом. Она уже почти дожила до Нового года, а жизнь её не менялась.       Но чего она хотела на самом деле? Самого факта изменений или всё же чего-то конкретного?       Уж совершенно точно — не нырять в пласты времени с «кафкой» наперевес, крича своему напарнику «Алонзи~» и сверкая перед случайными свидетелями бумажкой с надписью «хронопортной». «Хроношвея»? Должно быть, что-то в этом роде. Выдают ли в Ателье вообще такие бумажки? Рахи говорил, что присваивают номер. Какой бы дали ей? Вот бы сорок два. Или ноль-ноль-семь. Или... Нет-нет, Уля такого абсолютно не хотела. Вам показалось. И не вскакивает она каждый раз, как заслышит за входной дверью шорох или завидит на улице вырвиглазную оранжево-синюю жилетку или такой же вырвиглазный фиолетово-зелёный костюм.       Иногда Уле казалось, что она вообще не думала. Или, по крайней мере, не думала, что начнёт тонуть именно сейчас, когда декабрь тянулся бесконечно, как самая тёмная ночь, а Новый год наступал неотвратимо, как налоги. В её нынешней жизни не было пропасти с голодной Вселенной, бесконечно движущегося вниз лифта и гигантских белых крокодилов. А, может, и их не было тоже. В последнее время всё произошедшее казалось ей чересчур ярким сном. Конечно, Рахи встретил её возле лифта, и он говорил с секретарями, и они пили кофе — кстати, совершенно ужасный. Но, может, ей всё это только показалось? Может, секретари видели и слышали совсем другое? Потому что кто в здравом уме поверит в Ателье, которое латает прорехи во Вселенной?       Уля наконец уговорила себя подняться и привести в порядок. Протопала босиком на кухню — даже когда батареи отключали, ей всё равно бывало жарко. Глянула на стоящую на столе кружку. Она её успокаивала. Может, потому что была вещественным доказательством того, что Уля не сошла с ума. На белом боку кружки всё ещё виднелся оставленный на гладкой поверхности, будто нарисованный шрам, похожий на помехи на экране телевизора.       Выдумать путешественников во времени куда легче, чем встретить их на самом деле.       Уля щёлкнула кнопкой чайника и повернулась к холодильнику. Наверное, стоило уже накрошить салатик. Вдруг гости из Ателье наконец нагрянут. Вдруг они просто привязаны к датам. Может быть, даже пришиты. Хаха.       Из мыслей её вытащил чересчур громкий в тишине квартирки звук. Что-то упало. Что-то взорвалось. Что-то бахнуло с оглушительным треском, совсем как зеркало в лифте. Зеркало, за которым Улю ждала Акулина... Порой ей всё ещё снился тот самый лифт — коробка метр на метр, болезненное освещение, разбитое зеркало. Вечное движение вниз. Но ты хотя бы знаешь направление.       Вниз — не самое лучшее из них. От дна всегда можно оттолкнуться. Если у тебя есть на это силы. Чем дольше опускаешься, тем меньше их остаётся... и что тогда? Первое дно? Второе дно? В бесконечно падающем в хроноаномалии лифте были свои плюсы. Дна в таком не достигнешь никогда. Или хотя бы до самой тепловой смерти Вселенной.       Уля опустила взгляд. У её босых ног на не отмывающемся до конца полу лежали осколки белой кружки. Той самой, что каталась с ней в лифте. Той самой, что пережила и крокодила, и экзистенциальный кризис, и даже то, как сама Уля заваривала кофе. И щупальца рассерженной Вселенной тоже.       Уля медленно присела на корточки. Медленно вздохнула. Коснулась пальцами керамического края.       Из кружки не выползла «кафка». За дверью не раздались крики прибежавших на шум с другого конца времени Рахи и Геллы. Нигде не зарычал крокодил.       Уля начала собирать осколки.       Она успела поднять два и устроить их в лодочке ладони, а потом...       ...потом воздух зарябил. Пошёл полосами — розово-алой и электрически-голубой. И Ткань Мироздания порвалась.       У Ули не было нужных инструментов. Ей начало казаться, что в голове — тоже, потому что кто в здравом уме уходит с работы, веря в то, что однажды станет доблестным агентом времени? Может, и сейчас ей всё только кажется, и пора уже после такого обратиться к другого рода специалисту?       — Конечно, недельки три в больнице могут тебе и на пользу пойти, но лучше не стоит, пропустишь много интересного, — проскрипело откуда-то позади.       Уля обернулась.       Акулина сидела на трёхногой табуретке, одна ножка которой была чуть коротковата — Уля подкладывала под неё кусочек стёрки и постоянно обещала себе её починить.       Уля узнала её по ботинкам. Потому что в остальном она изменилась довольно сильно: как изменилась бы любая женщина, доживи она до преклонных лет.       Лицо Акулины покрывали глубокие морщины, седые волосы были заплетены в косу — у резинки красовались уже знакомые часы с крылышками. Одета она была в практичные серые джинсы и один из самых уродливых свитеров, которые Уля видела в своей жизни. В кино такие называли «уродливыми рождественскими». На тёмно-синем свитере Акулины красовались антропоморфные часы, будто бы сбежавшие из чёрно-белых диснеевских мультиков. Под персонажем полосками расходились связанные каким-то умельцем голубые и малиновые помехи.       Уля так долго разглядывала свитер, что из ступора её вывел щёлкнувший чайник.       — Скипел, — заметила очевидное Акулина, указав на электрический девайс узловатым пальцем.       — Ага, — отозвалась Уля, неосознанно пригладив тёмную прядку.       Разве там, в лифте, Акулина не предостерегала Улю о том, чтобы они не пересекались? У неё даже волосы в прах рассыпались. Значит, эта, старая Акулина ей точно кажется? Или дело было в чём-то другом?       Старая Акулина вздохнула, как-то чересчур легко поднялась с места — она выглядела так, словно при любом движении издавала бы лютый скрип — и, опустившись на колени, принялась собирать оставшиеся осколки. Уля спохватилась и бросилась ей помогать.       Их накрыло электрическим светом одинокой лампочки, к которой Уля никак не могла купить плафон, и тишиной, прерывающейся лишь доносившимися со двора редкими криками и шумом машин. Ещё не совсем рассвело, и сквозь окно в кухню пробивалось серое зимнее утро, с которым не хочется встречать не то что Новый год — новый день своей жизни.       Акулина сгрузила собранные осколки в ведро. Уля достала совок и прошлась по полу щёткой. Несколько совсем мелких крупиц застряли в стыках между половицами. Старый дом, старая краска, старые полы.       — Всё давай собирай, а то зачастят к тебе Акулины со всего таймлайна, еды не напасёшься, — заметила Акулина, и Уля начала усерднее выгребать крошки из пола.       Акулина вздохнула. Уля по одному только вздоху сразу всё поняла.       — В самом деле не умеет шутить, — буркнула она себе под нос, убрала совок и щётку и достала из навесного шкафа две кружки.       Перед Акулиной поставила ту, в которую обычно наливала гостям — чёрную, блестящую и вместительную.       Себе налила чай в кружку с Чипом и Дейлом. Нужна же хоть какая-то стабильность.       Уля не любила сиквелы, в которых герои прежних фильмов взрослели и превращались в обычных взрослых, чаще всего — неудачников. Ей не нравились книги, в которых люди возвращались из Волшебных стран обратно, отказывались от магического дара или добровольно забывали всё, что пережили. Если эта Акулина пришла сюда с чем-то таким...       — Я не помню, о чём ты думаешь, но прекращай, — Акулина пригубила чай, сморщилась и потянулась к сахарнице. — Новый год же. Радоваться надо.       Уле хотелось сказать, что она встречает его одна. Без работы. Что ждёт чуда, или повторения чуда и почти готова вернуться в ту несчастную высотку и тот несчастный лифт — лишь бы проверить, не сошла ли она с ума. Наверное, Акулина могла бы быть доказательством обратного, но ведь визит себя из будущего тоже легко выдумать? Особенно, если сидишь один дома в канун Нового года.       Уля вдруг осознала, что совсем забыла о прорехе. Она резко обернулась, но розоватые и синие помехи всё так же мерцали в воздухе, и прореха не становилась больше.       — Я уйду скоро, не волнуйся, — ничуть не виновато пояснила Акулина. — Зашью за собой.       Уля аккуратно взяла кружку в руки. Погладила Дейла по гавайской рубашке, а Чипа — по шляпе. Сделала глоток. Выдохнула.       — Я схожу с ума?       — Определённо, — хмыкнула Акулина, зазвенев ложкой. — Ничего не делаешь, ждёшь у моря погоды, хотя даже не на море живёшь.       — Я не об этом.       — А какая разница? — Акулина опустила веки, готовясь пригубить чай, но остановилась и приоткрыла один глаз. — Что сошла ты с ума, что не сошла, всё равно мхом зарастёшь.       На языке Ули протанцевала какая-то дурацкая шутка про мох и навигацию, но она упустила её вместе с нитью разговора. Вместе им шить определённо не стоило.       — Зачем тогда ты... вы...       — Тиви, ага, — Акулина сделала глоток и застыла с кружкой в руках.       Уля вгляделась в незнакомые знакомые черты лица. Антропоморфные часы со свитера словно над ней смеялись.       — Подарок у меня для тебя, — заявила Акулина и поднялась.       Уля приободрилась. Может, это такое посвящение. Может, в Ателье так принимают. Может, может, может...       Морщинистая ладонь пребольно хлопнула Уле по затылку.       — Ауч, — скривилась Уля.       — Мох, — Акулина приподняла брови, мол, я за тобой слежу. Подошла к прорехе и растворилась в воздухе вместе с ней, помехами и своим уродливым новогодним свитером.       Уля плохо помнила, как оказалась на улице. Кажется, спустилась на лифте, хотя после того самого лифта она ходила только по лестницам. Она не могла находиться в четырёх стенах... почему тогда опять сидела в своей квартирке, стараясь выходить только по нужде?       Вернулась она только к вечеру — ей нужно было основательно подышать. До Нового года оставалось всего несколько часов. Уля хлопнула дверью, проверила все помещения на предмет помех, попаниковала, что из мешка в ведре исчезли осколки кружки, а потом поняла, что сама же вынесла их вместе с мусором.       На столе стояли две кружки — чёрная и с Чипом и Дейлом. Под последней виднелся кусочек бумаги, а на нём — телефон.       «Приёмная доктора психоло...»       Уля не дослушала.       Новый год начинался в понедельник — по какой-то космической шутке. Новая жизнь не началась в понедельник. Не началась она и во вторник. Через неделю Уля снова позвонила по оставленному, должно быть, Акулиной номеру. С этим доктором ей договориться удалось.       Она нашла несколько подработок. Стала сама заезжать к друзьям. Записалась на курсы кройки-шитья при местной школе и завела новых друзей. Снова подстриглась. Починила табуретку.       И когда через пару лет на день рождения ей подарили очень уродливый свитер и пару добротных и очень знакомых ботинок, Уля улыбнулась.