Воспоминания о бренном времени

Человечески любить мы можем иногда десятерых, любовно — двух. Нечеловечески - всегда одного.

Марина Цветаева

Ночь вновь покрыла безмолвное поле мутной голубой дымкой. Каждый скиталец, заходя на эту поляну, почувствует давящую тишину, отражающуюся в ушах подобием нарастающего звона. На небе не видно ни единой звезды, будто всë, что может быть на небе, всë то, что может давать хоть каплю блаженного света в кромешной холодящей тьме, навечно пропало и более не явился дáвеча этих двоих. Давеча проклятого Марой и видьядхары, осуждённого вечным изгнанием. В полночь разрезали это относительное умиротворение скрежетающие друг о друга оружия и тяжёлые вздохи двух сильных мужчин, сошедшихся в схватке. Голоса их были грубы и неестественно хрипели, и, изредка перебрасываясь безумными фразами, оба достойно терпели тупую тягучую боль при каждом движении, до дрожи сильно отдававшуюся в мышцы. Одного, более сухого в телосложении, пробивала мелкая дрожь, другой же… Будто привык. Привык к тому, что не находится последние сотни лет вздоха, что не сжёг бы легкие неведомо откуда взявшимся жаром, привык слышать хруст срастающихся сухожилий (он клялся себе, что в следующий раз, когда услышит этот звук, начнёт вырывать их собственными руками, покамест не останется ни единой, понимая, что эта затея крайне глупа), вновь и вновь ощущать грудью стук нового, ненавистного ему сердца, несмотря на то, что прошлое было разорвано на куски критическими ранениями. Однако, как нередко примечал сам Блэйд, для того, чтобы сердце начало разлетаться на куски, часто достаточно лишь мимолетного взгляда. Или вопроса, что был задан без злого умысла, но столь резко, что каждое слово, казалось, било кнутом: «Мы встречались где-нибудь раньше?» Блэйда готово было вывернуть наизнанку в тот момент. «Ты… Действительно не помнишь?» Внезапное воспоминание, такое ненужное во время разъяренного боя, вызвало стучащую в висках боль. Тьма в отливающих золотом Мары глазах поглощала остатки здравого смысла. Привычное ощущение снова настигло страдальца. И вдруг… Раздалось хихиканье. Он поднял замутненный взгляд вперёд себя. Неясная в очертаниях фигура перед глазами зацепила всё внимание будущего Охотника. Да, это были те же руки с тонкими кистями и длинными, изящными пальцами. Да, это было то же копьё, тот же Пронзающий Облака, та же цветовая гамма, но то, что привлекало в этом обличие Блэйда больше всего, как будто специально было сокрыто от его пытливого взора. Глаза. Глаза Пожирателя Луны, драгоценные камни, заключение и суть самой его души, заволокла чёрная материя, не желающая двигаться с места. Забинтованные конечности перестали слушаться хозяина, и от этой картины бледные губы стоящего перед ним наследника Луна искривились в, как назло, в самой доброй усмешке, что, как хотелось бы верить, была адресована ему. Вырвался бархатистый голос, тонущий и отражающийся рябью в алых глазах: — Это все, на что ты способен? Вместо привычного, человеческого облика Дань Хэна теперь был виден размытый с годами в памяти лик Верхового Старейшины. На бледных острых чертах не было ничего, кроме острой насмешки над бессмертным, по мнению пораженного Марой, но, в действительности, если бы у изгнанника был выбор и возможность предотвратить эти бесплодные встречи и кровопролитие, он бы с удовольствием это сделал, если бы его устраивала цена. Но цена этого мнимого покоя не уравновешивала чаши весов, представляемые в мыслях драконорожденного: прощание с не так уж и давно появившимися дорогими людьми, исчисляемые веками скитания в поисках укрытия и практически круговая погоня за кусочком хоть какой-то еды с рвением выжить в сегодняшнем дне, наполненном неполноценностью и ненужностью. — И по итогу, — размышлял некогда Дань Хэн, раскладывая материал в архиве по полочкам, — Вся это бессмыслица закончится забвением и началом нового цикла, когда я, уже чувствуя себя семисотлетним стариком, одной прекрасной ночью запечатаюсь в яйцо на Экспрессе… Март, мисс Химеко, господин Вельт когда-нибудь, я в это верю, найдут в бескрайнем пространстве галактик и в течении времени свой приют, на их места придут другие, полные амбиций и страстей Безымянные, а о нас останутся лишь легенды в немногочисленных уголках Вселенной, которые через пару сотен лет или тысяч и вправду станут лишь только легендами, и в достоверности сказанного уже не убедится никто. Я, конечно, не буду против такой участи, мне хватает дурной славы на Сяньчжоу, но… Если меня убьет не время, а человек из моих снов и позаботится обо мне, как и пророчит, то мое перерождение станет более счастливым? А тем временем хитрые сиреневые глаза наблюдали за отточенными до предела движениями разгоряченных тел. Каждый взмах руки, каждый лязг копья и клинка, казалось, что даже удары сердец раздавались в унисон. Это начинало щипать за нервы обоих, вызывая раздражение, за секунду возрастающее в степень. Клинок в руке Блэйда был сжат до хруста сухой рукояти: жажда отличаться от противника в бою брала верх над его здравым смыслом. Все мысли заменило сжигающее чувство мести за нескончаемость жизни длительностью, сравнимой со временем. Может ли оно когда-нибудь закончиться? — Время пришло, Дань Хэн… — начал безумец уже знакомую, пафосную речь, — Ты поплатишься, я, наконец, убью тебя. Я совершу то, чего жаждал все это время! — с очередным выпадом в сторону он демонстрировал саму по себе появляющуюся гримасу сумасшедшего. Красные глаза из раза в раз загорались нездоровым огнём, — Ты обязан заплатить за грехи прошлого! — в ответ очередное лезвие у груди и рассечённый старый бинт. Сегодня, на *** августа 70** года, он понял, насколько искажена и испорчена была картина ситуации. *** На миг потеряв бдительность, сквозная рана уже была оставлена в плече Блэйда. Кровь забрызгала алым фонтаном во все стороны, разносясь по телу какой-то странно пульсирующей болью. Было ощущение, будто все мышцы разорвались в одно роковое мгновение. Абсолютно плевать, зарастет. Будущий Охотник горько смеялся с того, что Дань Хэн всегда пытался выставить себя победителем, хоть и навыками он сравниться не мог ни на десятую долю. Зачастую бой либо останавливался обмороком Блэйда, который из раза в раз бросался всеми и оставался лежать на том же месте, где и был повержен, либо на подмогу к Дань Хэну приходил кто-то со Звёздного Экспресса, а если и «семья» его не сможет подсобить, то как назло придёт незнакомец широкой души и подставится под сталь лишь недавно отмытого от крови полуразрушенного клинка. И в один момент, когда, казалось, в тишине поля и благоговейном шелесте травы послышался звонкий девичий голос: — Дань Хэн, мы здесь! Это было лишь видением и игрой галлюцинаций от недостатка физических сил. Бессмертный воспользовался моментом и, сильным ударом отбросив Пронзающий облака подальше от обладателя, повалить обезоруженного Безымянного не было уже какой-то невыполнимой задачей. — Неужели?.. — в бреду пронеслось в голове Блэйда. Лезвие клинка отразило, словно в кристально-чистой реке, очарованный жалким зрелищем взгляд алых и золотых одновременно очей. Дань Хэн глядел в сверкающе чистое оружие противника и впрямь напуганными глазами, и, вероятно, видел своё отражение с точностью до миллиметров стëршейся подводки. — Носящему на плечах тяжкое бремя греха смерть — дар свыше. Так что прими этот дар с честью, а не со страхом в душе, — и в следующий его шаг случилось то, о чем Блэйд жалел очень долгое время, ещё более проклиная своё бессмертие. Пожиратель Луны распластался на сырой земле, обильно осыпаемой дождём, окровавленный: подобно сломанной фарфоровой кукле он раскинул руки по обе стороны от себя в предсмертном жесте и захлебнулся в последний раз, прежде чем уйти в цикл перерождения. В алых радужках отражалось не меньше крови, чем било из раны дракона, даже не попытавшегося противиться мечу в сердце. В безмолвной ныне тишине раздался циничный и нервный смех. Остаток ненависти растворился в пелене злорадства, застелившей Блэйду глаза. Он выбросил клинок в густые и длинные по своей протяжённости заросли осоки: цель достигнута, а значит в нём больше нет особой надобности. Он полагал, что всё закончится также, как и ранее: Мара захватит его, и происходящее запомнится лишь отрывками и мутными пятнами, изредка скользящими в моменты блаженного отдыха, а после без жалости дальше будет убивать, параллельно ища подходящие моменты для мести. Но в единочасье Блэйда осенило. Смех сошел на нет, а по мертвецки-бледной щеке скатилась крупная слеза. — Я понял, — не своим, дрожащим голосом прошептал Блэйд, встав на колени, словно в лихорадке, — Я понял… Эта смерть — не то, что нужно было его лениво бьющегося сердцу. Смерть близкого друга из далëкого прошлого, хоть и в перерождении, вонзилась ядовитыми иглами в разрисованную шрамами спину. В груди вдруг сжались легкие, не давая возможности вдохнуть воздух, пропитанный свежестью дождя. В горле собрался тугой ком, зрачки, казалось, настолько сузились, что и вовсе пропали, оставив от себя бледную точку посреди алого глаза. Внутренности хотели разорваться и образовать единую кашу, а после вырваться через пищевод по направлению вверх, оставив от Блэйда только пустое тело, оболочку, гнить. Ему было плохо: так плохо, как описывают люди, пережившие все чувства и эмоции, испытанные по вине одного единственного человека. А Блэйд-то думал, что больше никогда не сможет почувствовать что-то подобное. Ему становилось смешно от собственного бессилия. Тошнота подкатила к горлу, и крайне скоро он, опустив тяжелые веки, отключился. *** Он очнулся в неизвестности. Тело было необычайно легким, взгляд ясным, а по коже шла приятная прохлада. Мужчина сидел в материи без неба, без солнца и даже восковой свечи, но отчего-то все вокруг, и собственное отражение в ряби кристально чистого мелководья было таким четким, будто он смотрелся в обыкновенное зеркало. Вдалеке сидел дракон. Но он отличался от того, что пару минут назад лежал на мокрой зеленой траве. Это была фантомная, строгая и совершенно другая наружность. Дань Фэна, сидящего посреди обильно цветущего лотоса. — Помнишь, ты в первый раз подарил мне лотос, когда мы летней ночью выпивали вино под яркими звездами? — Старейшина бережно взял в ладонь один из миниатюрных белых бутонов и засмотрелся на него. Задумываться о возможности происходящего хотелось сейчас в последнюю очередь. Блэйд жаждал ощутить на себе тяжесть строгого взгляда изумрудных глаз, укрыться в объятиях видъядхары и уйти от всех бед, что преследуют и прячутся в его собственной тени, но стоило бессмертному сделать шаг навстречу, как его прервали одним мягким, но довольно требовательным жестом: — А может припоминаешь, как мы вдвоем проиграли Цзинлю в первые минуты поединка? Будто околдованный неведомой силой до боли знакомого голоса, бессмертный только сжал кулаки и нахмурил брови, крытые за длинной челкой. Дракон перевел на страдальца взгляд, не выражающий не единой эмоции. Он просто оценивающе рассматривал новую личность. Его глаза сделаны были будто из стекла, что резко контрастировало с тем живым огнем, что блистал в душе Дань Фэна при непокорной жизни. Несильно шевельнув бесплотной ладонью, он сломал лежащий в ней хрупкий цветок, который разлетелся на тысячи мелких осколков, что были унесены откуда-то взявшимся потоком ветра в безвоздушном пространстве. Блэйд только сейчас заметил, что все это время не дышал. Мужчина в бинтах, образовав из своих губ тонкую полоску, тяжело выдохнул. Ему хотелось рассказать слишком много, но подходящих слов не находилось. Единственное, что он сделал — сел в воду и посмотрел Дань Фэну в спину, усыпанную длинными локонами темных волос. В данный момент все, чего бы Блэйд не вырвал из своей груди, казалось сущей глупостью, которая только насторожит духа. — А теперь ты можешь рассказать, — драконорожденный повернулся к нему лицом, - Доволен ли? Ты убил того, кого хотел. Так почему же я вижу на твоем изувеченном лице слезы, Блэйд?