Соместезия

Всего шесть месяцев назад Эдвин Пейн описал бы прикосновения как нечто раздражающее, тревожащее, поглощающее. Конечно, многое в его жизни изменилось за последний год, так что, возможно, переоценка взглядов на его самое нелюбимое из пяти чувств была не особенно значимой, но, пусть Эдвин и неважно разбирался в вопросах личного характера, ему хватало сообразительности, чтобы признать, что такая перемена заслуживала внимания. Его нелюбовь к прикосновениям и всем малейшим сопутствующим ощущениям – давлению и трению, теплу и холоду, удовольствию и боли – вывернулась наизнанку. Его отвращение превратилось в нечто совершенно иное, и Эдвин не мог не заметить иронии: то, чем он больше всего брезговал всю свою жизнь и всё время в аду, стало неотъемлемой частью его жизни по совершенно другим причинам. Теперь он этого жаждал.

***

При жизни Эдвин не особенно любил прикосновения. Люди его времени и общественного положения считали, что контактов между друзьями, родственниками и знакомыми следует избегать. Мать Эдвина прикасалась к нему лишь через барьеры кружевных перчаток и носового платка, а отец – кожаных перчаток, плотно обтягивающих пальцы. Друзья косились на случайные соприкосновения кожи, а не быть одетым с ног до головы можно было разве что в спальне, исключительно ради досадной необходимости продолжения рода. В общем, когда Эдвин умер, прикосновения считались чем-то возмутительным и грязным, неподобающим истинным джентльменам Британской Империи и вовсе уж непростительным грехом против тех, кто защищал свою страну в окопах Европы. Тем не менее, Эдвин не выносил прикосновений независимо от нравов своей эпохи. Неидеально сидящая одежда всегда его отвлекала; дотрагиваясь до чего-то неприятного, он готов был содрать с себя кожу лоскутами, а контакт с чужой кожей заставлял его желудок тревожно сжиматься. Такое случалось нечасто, но достаточно, чтобы Эдвин понял: ему это не нравится. Ни случайно задевать чужие пальцы, передавая книгу, ни сталкиваться локтями во время игры в регби на уроках физического воспитания. Контакт с любой кожей – мягкой, тёплой, мозолистой, липкой – вызывал у него лишь острые уколы тревоги. Если бы Эдвин мог представить, что его жизнь будет так коротка, возможно, он распоряжался бы своим временем лучше; теперь, зная, что его ждало впереди, он был убеждён, что неосознанно готовился к безысходности чудовищных ощущений, составляющих сущность ада. Эти семь десятилетий, когда его не разрывали на части с привычным постоянством, Эдвин искал наилучший путь из ада, в обход всех его мерзостей и ужасов: горячей крови, заливающей тела, извивающиеся в разнузданном наслаждении; вязких сгустков рвоты на полу столовой; рассыпающегося под ногами гнилого дерева; потрескавшегося фарфора куколок-младенцев, изломанных и соединившихся в паукообразную тварь. И, чёрт возьми, на нём были только нижняя рубашка с некомфортно широким воротом и панталоны, отвратительно сбивающиеся на коленях. Итак, выбравшись – наконец-то – из ада, на волне облегчения Эдвин прежде всего осознал, как мало он теперь чувствовал. Ни холода, ни фактуры стен домика у озера – только некоторое давление подсказывало, что он мог пройти насквозь, приложив небольшое усилие, но ничего другого он не ощущал. Ни бороздок на дереве, ни сырости после дождя, ни зуда от заноз под ногтями – чистое знание, идущее от нервов к мозгу. Эдвин даже почти не чувствовал одежду на своём теле, что было долгожданным облегчением в равной степени после жизни и ада. Возможно, существование в виде призрака было не тем, чего он желал от жизни, но во всём следовало находить свои плюсы, а избавление от телесных ощущений и освобождение из ада заставили Эдвина почувствовать, что он получил второй шанс. Но чей-то слабый, глухой кашель отвлёк от этих размышлений. Эдвин поднял фонарь, который захватил по пути из ада (счастливо отметив, что вовсе не чувствует жара) и осторожно повернул за угол, где обнаружил юношу в странной одежде и с подведёнными глазами. Тот уставился прямо на Эдвина, сведя брови, и с его следующим хриплым вздохом Эдвин понял: скоро здесь будет Смерть. Он сделал всё, что мог, чтобы этому юноше стало легче; он разговаривал с ним, как умел, и читал ему детективные истории. Пока первые нити рассвета не протянулись по небу, Эдвин присматривал за умирающим юношей, и когда тот поднялся посмотреть на солнце, его тело осталось лежать. Первые мгновения Эдвин не знал, что делать дальше. Он смотрел на юношу – Чарльза, как тот представился, – на то, как солнце очерчивало золотом контуры его тела, и внутри у Эдвина всё сжималось при мысли о том, чтобы встать рядом. Вместо этого он сделал всё, что мог в данных обстоятельствах: сказал Чарльзу следовать за Смертью и узнать, что теперь его ждёт. Но Чарльз, как скоро выяснил Эдвин, был упрям и несговорчив, и был абсолютно не готов расстаться с этим миром. Естественно, он решил остаться, и они сбежали из домика у озера, пока Смерть не успела до них добраться. И хотя Эдвина всё же радовала перспектива того, что ему не придётся бродить по свету в одиночестве, ему не понравилось новое открытие: когда синее свечение Смерти погасло и Чарльз заключил Эдвина в объятия, тот прекрасно его почувствовал, словно живой живого.

***

Перемены – к лучшему или худшему – происходят постепенно, исподволь; прогресса и шагов, ведущих к нему, не увидишь, пока не окажешься уже за финишной чертой и не оглянешься назад.

***

В первые месяцы их работы в качестве детективов-партнёров Эдвина больше всего смущало в Чарльзе его страстное стремление к жизни во всех проявлениях, несмотря на все возможные неудобства или боль. Эдвина устраивало нахождение за пределами ада, он был готов принять всё, что могло предложить ему его призрачное полусуществование, не говоря уже о том, что мир настолько изменился со времён его жизни, что, естественно, вряд ли бы Эдвин смог освоиться в нём, если бы ему вернули человечность. Но Чарльзу было о чём горевать, он умер совсем недавно и легко мог привыкнуть к миру и стремительным изменениям в нём, и ему нравилось делать вид, будто Эдвин не знает, что он начал присматривать за своими родителями через зеркало в офисе, когда думал, что Эдвина нет поблизости. Да, умерев, Чарльз потерял многое, но Эдвин не представлял, как он мог жалеть и о боли, которую несла жизнь – от мелких неприятностей до величайших мук. Они обсуждали это откровенно, однажды вечером после закрытия дела, почти через год после знакомства. За окном офиса, в котором они начали работать, медленно падал первый в этом году снег, и Чарльз наблюдал за ним, отвернувшись от Эдвина. – Ты не жалеешь? Отвлёкшись от записи заметок по последнему делу, Эдвин оглядел своего коллегу-детектива. Тот стоял, прислонившись к окну, всё ещё с привычной беззаботной ухмылкой на лице, но слегка прищуривал глаза, будто пытаясь прогнать слёзы. Чёрт побери. – О чём? – спросил Эдвин. Чарльз вздохнул. – О жизни. Ну, знаешь, вкусы, запахи, чувства, прикосновения… – Фу, боже, нет, – фыркнул Эдвин, неосознанно морща нос от отвращения. – Я терпеть не мог прикосновений. На мой взгляд, отсутствие осязания – одно из немногих преимуществ смерти. Чарльз отвернулся от окна, разинув рот. Эдвин не понимал, как ему удавалось выражать своим лицом одновременно радость, удивление и печаль. – Серьёзно? – Я абсолютно серьёзен. Несколько секунд они молчали, с вызовом глядя друг другу в глаза. Их партнёрство длилось пока что меньше года, но сейчас казалось, что они знали друг друга намного дольше. У Эдвина всплыли в памяти безмолвные взгляды и усмешки, которыми его родители могли общаться через всю комнату. – Ну что ж, – наконец сказал Чарльз, озорно блеснув глазами, – значит, придётся нам это исправить. – Если я что-то и понял за шестнадцать лет жизни, семьдесят три года пребывания в аду и несколько месяцев существования в виде призрака, так это то, что мне не нравятся прикосновения, я по ним не скучаю, и, если череда нескончаемых пыток и мучений не смогли из меня это выбить, я не представляю, как сможешь ты. Чарльз продолжал ухмыляться, и в первый раз с тех пор, как Эдвин выбрался из ада, он почувствовал, что его уверенность дрогнула; Чарльз ухмылялся так каждый раз, готовясь отделать очередного призрака или вурдалака крикетной битой. Эту ухмылку Эдвин распознавал как предупреждение, что непреодолимая сила Чарльза, столкнувшись с непоколебимым объектом, всё же заставит его сдвинуться с места. Но Эдвин не доставил бы своему другу и деловому партнёру удовольствия видеть его сомнение. Он выпрямил спину, коротко кашлянул себе под нос и вернулся к своим записям. Ему не нравился тактильный контакт, и решительно никто – ни живой, ни мёртвый, ни какой угодно ещё – не мог это изменить.

***

Тридцать лет для большинства людей – долгий срок, но для призрака, рождённого в 1900 году, он казался весьма аморфным, когда один день мог тянуться, как несколько недель, а шесть месяцев пролетали, как пара часов. Однако независимо от относительности течения времени Эдвин признавал, что тридцать лет – объективно долгий срок: кто-то за это время мог отказаться от своих предубеждений, а он сам – измениться. И Эдвин менялся. Он всё ещё проводил большую часть времени, уткнувшись в книги, как и при жизни, но теперь он чаще делал это ради других призраков, желающих перейти в посмертие, а не просто для того, чтобы закрыться от мира, в который он не мог вписаться. Теперь, когда ему не приходилось всё время ощущать на себе одежду, Эдвин позволил Чарльзу попытаться преобразить свою внешность (но только слегка – макияж на глазах и серьга друга по-прежнему были ему непонятны). Именно Чарльз предложил Эдвину пальто, без которого тот больше не мог обходиться, и он же убедил Эдвина надевать новую бабочку примерно раз в несколько месяцев, потому что, цитируя дословно: «Ты можешь просто менять её время от времени?» Это были лишь первые детали, но по большей части прогресс, которого Эдвин в итоге достиг, стал возможен благодаря времени и терпеливому убеждению со стороны его друга. Большинству перемен предшествовали фразы в духе: «Было бы клёво, если…» – и в результате Эдвин, преодолев бесчисленные минуты дискомфорта, в какой-то момент осознавал, что новое было на самом деле не так ужасно, как он ожидал. Но главной жертвой этих перемен, к вящему раздражению Эдвина, было его отвращение к прикосновениям – как и обещал Чарльз в тот давний зимний вечер. Эдвин знал, что Чарльз обычно решает вопросы прямолинейно, и не ожидал, что тот может действовать так скрытно и упорно: как мерное кап-кап-кап воды, точащей камень. Всё началось с небольших шагов: например, Чарльз использовал руки Эдвина, чтобы практиковаться в боксе. Перчатки, которые приходилось надевать Эдвину, были толстыми, но не спасали, когда Эдвин особенно успешно блокировал удар, а Чарльз в щенячьем восторге срывал собственную перчатку и сжимал плечо Эдвина, ерошил его волосы, трепал его по подбородку. Поначалу Эдвин инстинктивно вздрагивал – его шокировало тепло кожи, которое, как он думал, осталось в прошлой жизни, – но, когда тренировки стали регулярными и Эдвин привык к отсутствию у Чарльза границ, он осознал, что уже вовсе не возражает против всего этого. В сущности, жизнь с Чарльзом Роулендом означала отсутствие границ во многом. Он уважал мнение Эдвина, если тот высказывал недовольство, но в целом Чарльз был показательным примером причуд истории. Оказывается, англичане восьмидесятых гораздо спокойнее относились к голой коже и непринуждённым прикосновениям, чем англичане десятых, и Эдвину приходилось заглушать в уме поток всевозможных оскорблений, какие его родители нашли бы для его лучшего друга в 1916 году. И хотя Эдвина это одновременно раздражало и пробуждало в нём любопытство, он понимал, что лучше просто не обращать внимания на тактильность Чарльза, даже если это значило неохотно смиряться с тем, что его обнимают, слегка подталкивают, похлопывают по плечу, тыкают пальцем в щёку, задевают его руку своей при обследовании переулков. Каждое такое прикосновение порождало ощущения, которые Эдвин считал давно ушедшими из его призрачного существования: шероховатость мозолей, бережность рукопожатия, секундный проблеск жизни между ними, как решение математического уравнения. Минус, умноженный на минус, даёт плюс, а призрак, касающийся другого призрака, создаёт краткое подобие человечности, реальности прикосновения. Никто никогда не прикасался к Эдвину так часто, никогда ещё Эдвин не чувствовал так много, ни при жизни, ни после смерти. А то, что Чарльз не желал относиться к их случайным прикосновениям как к бестактности космических масштабов, помогло убедить Эдвина в том, что, возможно, это всё было не так ужасно, как он представлял. Возможно, если бы его воспитывали в восьмидесятых, он был бы совсем не похож на чопорного и холодного джентльмена, каким был сейчас, и не тратил бы столько сил на избегание других людей. Правда, в беспокойстве о таких пустяках не было смысла: Эдвин родился и умер в своё время, как и Чарльз, и, возможно, стоило просто довольствоваться тем, что им посчастливилось быть вместе в посмертии и помогать нуждающимся. Да, лучше было довольствоваться реальностью, чем размышлять о том, что могло бы быть. Сейчас Эдвину следовало беспокоиться о раскрытии дел и избегании Смерти и не позволять себе слишком углубляться в то, как ему стали нравиться периодические вспышки прикосновений Чарльза. Эдвин и не подозревал, что всё это было лишь прелюдией к чему-то гораздо большему: подземными толчками, предвестниками землетрясения, от которого в конце концов разверзнется земля под его ногами и поглотит Эдвина целиком.

***

Если бы Эдвин знал, что из-за помощи Кристал и поездки в штат Вашингтон обзаведётся несколькими воздыхателями и переживёт личностный кризис, возможно, он послал бы Чарльза туда одного. С другой стороны, они всегда всё делали вместе, и расставаться с Чарльзом было бы так же тяжело, как с частью себя. К сожалению, помощь Чарльзу – влюблённому по уши Чарльзу с глазами трепетной лани – влекла за собой множество неприятностей. Пришлось плыть на пароме, ведь нельзя было пройти через зеркало вместе с живой девушкой; пришлось поселиться в незнакомом городке в чёртовых Соединённых Штатах Америки, ведь где же ещё Эдвину страдать, как не здесь? Выбравшись из ада, Эдвин полтора десятка лет пытался привыкнуть к метрической системе, и после всей этой изнурительной работы ему пришлось снова переключаться на футы, мили, унции и шкалу Фаренгейта. Боже, какой кошмар. Не говоря уже о прочих неприятностях, вызванных таким поворотом событий: привычный образ жизни Эдвина полетел к чертям, его книги остались дома, а Чарльз теперь почти не обращал на него внимания, обзаведясь новой красивой игрушкой, которую мог холить и лелеять. Он ходил за ней хвостом, постоянно маячил за её плечом, и Эдвину потребовался весь его самоконтроль, чтобы не напоминать Чарльзу каждую минуту, что он всё равно даже не почувствует прикосновения Кристал, так какой смысл лезть в её личное пространство? Если Чарльзу нужно, чтобы его подержали за руку или похлопали по спине, с этим прекрасно мог справиться Эдвин. Кроме того, Эдвин вскоре заметил, что, как бы он ни сетовал на это раньше, ему не хватало привычной близости Чарльза. В их новом положении Эдвин чувствовал себя так, словно потерял конечность и теперь ощущал фантомные подёргивания в отсутствующих нервах и тканях. Но всё это звучало поверхностно и эгоистично, поэтому Эдвин указывал на то, какие помехи Кристал создавала их агентству на других уровнях, а именно на демона, активно захватывающего её мозг. Она, конечно, не была лишена достоинств: быстро соображала и, надо признать, становилась ключевым звеном в раскрытии дел, но Эдвин не терпел никого, кто вставал на пути у их агентства. Конечно, неприязнь Эдвина к Кристал была неадекватно глубока по его меркам, но по-настоящему его выводил из себя Кошачий король. За свои шестнадцать лет жизни Эдвин почти не задумывался о любовных связях, а когда его всё же посещали такие мысли, он быстро от них отмахивался. Они шли вразрез с учёбой, ожиданиями его семьи, а самое ужасное… Что ж, те редкие мысли были не о женщинах. Избегать этой темы было нетрудно все шестнадцать лет, в основном потому, что Эдвин почти ничего об этом и не думал. Мысль приходила в его голову, Эдвин исследовал её и, решив, что она бесполезна, отбрасывал её, ибо бессмысленно переживать о том, что он вовсе не собирался воплощать в жизнь. Он читал книги, углублялся в науки, изучал языки и намеревался держаться как можно дальше от телесных контактов, любви и романтики. Но затем этому чёртовому кошаку надо было появиться и всё испортить. Кошачий король не просто нашёл торчащую нитку в ткани жизни Эдвина и решил с ней поиграть; нет, он выпустил свои дурацкие когти и разорвал всё полотно в клочья. Назвал их с Чарльзом особыми друзьями с определённым подтекстом, вызвавшим у Эдвина ощущение некорректности термина, наполовину разделся, приблизил своё точёное лицо к его и замурлыкал ему на ухо. Эдвин был так ошеломлён, что даже не подумал отшатнуться, когда понял, что, как и с Чарльзом, он чувствовал Кошачьего короля: текстуру его кожи и жар, исходящий от него, как от печи. Да, это его пугало, но также и очаровывало; ощущение было необычным и редким, и, возможно, Эдвину оно понравилось бы больше, если бы он чувствовал себя в своей тарелке – рядом с лучшим другом, а не этим незнакомцем. Тем более что Чарльзу не хватило бы наглости защёлкнуть у него на руке паршивый браслет и приковать Эдвина к месту, которое он больше всего желал покинуть. Тепло руки Кошачьего короля рассеялось с лёгким шипением, и браслет скоро стал ледяным. Он отвлекал внимание, постоянно напоминая о себе своим весом, как когда-то было с твидовыми штанами и дырявыми носками: вечно зудящее в голове не то не то не то. Получалось идеальное сочетание: в Порт-Таунсенде всё было не то. Чарльз почти не уделял внимания Эдвину, между ними с Кристал происходило нечто, а Нико рассказывала Эдвину, что юноше могут просто… нравиться другие юноши. Она целый вечер потратила на попытки познакомить его с японскими комиксами на эту тему, и потом Эдвин чувствовал себя ещё более смущённым, раздражённым и подавленным из-за того, что Чарльз был слишком занят Кристал, чтобы это заметить. Он не мог просто рассказать обо всём Чарльзу: тот казался слишком занятым, чтобы слушать. Что хуже всего, Эдвин боялся, что это будет слишком откровенно, что, признав своё смятение, он как-то впутает в это Чарльза. Хватало уже и того, что Кристал назвала его чувства ревностью – словно нанеся ему рану, которая не хотела закрываться, тянула и саднила, и Эдвин не хотел её бередить. Итак, в Порт-Таунсенде они занимали своё время расследованиями, попытками помочь Кристал, а также созданием репутации своему агентству, и не обсуждали чувства Эдвина, ибо обсуждать было нечего.

***

Даже сейчас Эдвин не мог припомнить события, происходившие в Порт-Таунсенде, хоть сколько-нибудь полно и последовательно. Он уверился в том, что отдельные части его памяти теперь просто затерялись в прошлом, остались обломками на развалинах того времени, что они провели в Штатах. Если бы он зарылся руками (плотно затянутыми в перчатки) в осевшую пыль, он бы вспомнил дом Девлинов, бесконечную временную петлю, в которую была втянута эта семья, а потом и Чарльз. Эдвин мог оттащить кусок бетонной плиты за торчащую арматуру и обнаружить под ним тело, похожее на тело Нико, чью кожу Смерть окрасила в фарфорово-белый. Чем дальше он углублялся под завалы, тем больше воспоминаний поднималось ему навстречу: корявые корни обдирали его запястья, щетина Кошачьего короля покалывала его губы, Нико обнимала его, а он убеждал себя в том, что может это почувствовать через пропасть между жизнью и смертью. Рука Чарльза, напряжённая и окровавленная, обхватывала его руку, когда их тащил к себе зубастый монстр ведьмы. Чарльз притягивал его в объятия, и Эдвин не мог не таять, когда что-то живое расцветало в его груди, что-то совершенно новое, хрупкое и отчаянное. Чарльз прижимал большие пальцы к его ключицам, когда ад дышал им в спину, и говорил что-то – не то, чего Эдвин ожидал или на что надеялся, но, возможно, то, что ему было нужнее всего. Чарльз отталкивал его мокрыми от слёз руками; воротник его чёрного пальто дрожал под рукой Эдвина. Чарльз стоял за плечом Эдвина, как привычная и умиротворяющая данность. Монти пылко прижимался губами к его губам: Эдвин чувствовал это в голове, как Чарльз и говорил о Кристал. Никакого всплеска жизни в груди. Под ногами крошилось гнилое дерево, горячая кровь застывала на лице, холодная поверхность зеркала затягивала Эдвина в себя, как в воду. Его бельё пачкала рвота, на его ладонях горели фантомные порезы от бумаги, покрывающие на его глазах чужие пальцы, его мышцы и кости с треском рвались на части, а давно умершие нервы оживали вновь. Мягкий свет фонаря согревал его кожу; Чарльз обнимал его лицо подрагивающими руками – осязаемыми, материальными, настоящими – и уверял Эдвина, что они обязательно выберутся из ада. Эдвин ощущал под своей ладонью его сжатые губы. Эдвин предпочитал избегать воспоминаний о Порт-Таунсенде, где он снова побывал в аду, пережил смерть дорогой подруги, совершенно терялся перед Кошачьим королём, не знал, что делать с ухаживаниями Монти и, оглянувшись на свою прошлую жизнь, осознал – увы, слишком поздно – свою влюблённость в лучшего друга. Он старался перекроить свою жизнь так, будто дела шли как обычно. Он надёжно затягивал руки в перчатки и держался от окружающих на приличном расстоянии. С сожалением Эдвин признал, что кое от чего просто не мог отказаться. Казалось особенно странным, что ему недоставало чего-то из этой главы их жизни. Уже в Лондоне он снова и снова замечал, что возвращается на руины памяти, чтобы прикоснуться к отдельным моментам, избранным воспоминаниям о времени, проведённом в штате Вашингтон. Кое-что Эдвин выделял для себя особенно. Оно занимало его мысли в паузах между расследованиями, как почти нерешаемая головоломка, с которой нужно возиться месяцами, чтобы наконец сделать первый шаг к разгадке. В сущности, проблема заключалась в противостоянии ума и сердца. Описывая свой поцелуй с Кристал, Чарльз постучал согнутым пальцем по виску, застенчиво улыбаясь. Сказал, что не мог почувствовать всё так, как смертные или призраки чувствовали прикосновения друг к другу, но всё же мог ощутить поцелуй у себя в голове. Тогда это показалось Эдвину странным, в основном потому, что он не мог понять смысл. Зачем Чарльзу то, что он может ощутить лишь в голове, и разве не странно, что он ничего не сказал о своём сердце? Конечно, у призраков нет сердец в физиологическом смысле, но лишь невежда мог утверждать, что они лишены всего нематериального, что английский язык связал со словом «сердце»: эмоций, порывов, вдохновения. Его сомнения лишь усилились после закрытия дела бейсболистов, когда Эдвин уверил Чарльза, что тот совершенно не похож на тех мерзавцев, которых на их глазах только что уволокли в ад. Когда Чарльз притянул Эдвина к себе, крепко обняв за плечи, Эдвин не мог не обнять его в ответ. Он позволил себе обхватить спину Чарльза, наслаждаясь теплом между ними, желая сохранить это чувство до конца своей вечности. Тогда он снова ощутил себя живым, тогда что-то зажглось в его груди – возможно, там, где должно было биться сердце. Он мог поклясться, что несколько мгновений в его ушах шумела кровь и фантомное сердце колотилось за рёбрами. Затем, совсем скоро, его поцеловал Монти; Эдвин объяснял свои умозаключения, вдруг Монти его поцеловал, но Эдвин ощутил лишь неловкость и скованность – ничего больше. Всё это было в его голове, точно как описывал Чарльз. Ужасно странно: это была абсолютная противоположность тому, что чувствовал Эдвин, когда Чарльз обнимал его, когда их руки соприкасались, когда они работали настолько слаженно, что раскрывать дела было не труднее, чем проходить сквозь стены. То, как Чарльз бережно обхватил его лицо руками в аду, Эдвин ощутил ярче – умом, сердцем, всем собой, – чем свой первый поцелуй. Так он осознал главную перемену, произошедшую в нём в Порт-Таунсенде, ту, которую Эдвин отказывался замечать все эти долгие месяцы: ему нравилось это ощущение. Он жаждал его, страстно желал даже при мимолётном взгляде на Чарльза, и, если это было очевидно для Эдвина, он мог представить, насколько очевидно это должно быть для других.

***

Естественно, чтобы справиться со всеми этими необузданными эмоциями, раздиравшими его изнутри, Эдвин измышлял ловушки ради удовлетворения своих желаний, хотя никогда бы в этом не признался. В уме он убеждал себя, что так поступают все, когда хотят быть рядом с кем-то. И хотя существование Эдвина тянулось уже больше сотни лет, он не мог полностью избавиться от установки, навязанной его воспитанием, что открыто просить внимания нельзя ни при каких условиях, чтобы не показаться отчаявшимся и опустившимся. Так что Эдвин выбирал дела, требующие большего физического контакта. Он сказал Чарльзу, что хочет научиться боксировать (неважно, насколько слабыми были его попытки). Он просил Чарльза приносить ему книги и наслаждался соприкосновениями их пальцев. Он специально занимал собой больше места на диване, чтобы, когда Чарльз садился рядом, они прижимались плечом к плечу, и то ощущение жизни снова расцветало в его груди. Чарльз, как всегда с некоторым облегчением отмечал Эдвин, никогда не отстранялся.

***

Краткое исследование вопроса о запрещённых веществах привело Эдвина к пониманию проблемы передозировки – увеличения дозы по мере того, как организм привыкает к определённому количеству наркотика. Зачастую передозировки случались просто потому, что уровень толерантности организма к наркотикам повышался с каждой новой дозой, и каждый раз требовалось всё больше и больше. Эдвин понимал это логически, в теории, но его недавно возникшее стремление прикасаться к Чарльзу более чем успешно помогало ему прочувствовать эту проблему на личном опыте. В аду Страдание описывала эти чувства как нескончаемую ноющую боль неутолённого желания, исцеление от которой всегда остаётся недостижимым. Вот почему одним летним вечером, когда Эдвин сидел за столом с книгой, стараясь выглядеть как обычно, его мысли по большей части блуждали вдалеке. Он слышал шаги Чарльза в коридоре, чувствовал его передвижения по офису, и удовольствие наполнило его до краёв, когда он ощутил успокаивающее присутствие друга уже в этой комнате. – О чём читаешь? Эдвин отметил пальцем строчку, на которой остановился, и взглянул на Чарльза. Тот стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку и засунув руки в карманы пальто. «В нём было бы тепло», – подумал Эдвин, глядя на Чарльза, представляя, каково было бы надеть его пальто при жизни. «Оно было бы тёплым от твоей кожи и пахло бы твоим одеколоном, и, одеваясь, я каждый раз задевал бы костяшками пуговицы». Однако он проявил завидное самообладание и поднял книгу, демонстрируя обложку: «Мир на вашей ладони. Руководство по хиромантии». Как и следовало ожидать, Чарльз издал короткий смешок: – Хиромантия? Я думал, ты не веришь в эту чушь. Эдвин не успел начать оправдываться, как мозг друга заработал в полную силу – и у Чарльза отвисла челюсть. – Подожди… – он наставил на Эдвина палец: – Это из-за Монти? Он тащился по всей этой астрологической фигне, которая тебя вообще не интересовала, пока он не дал тебе ту книгу… Будь это ещё возможно, Эдвин бы покраснел. – Мыслящий детектив и учёный готов изменить свои убеждения, когда открывается новая информация, и хотя я не считаю астрологию или хиромантию надёжными методами… Чарльз медленно кивал, прикусив щёку изнутри и явно забавляясь. «Ну давай, убеди меня не говорить, что ты несёшь бред». – …Я всё же считаю, что они заслуживают некоторого внимания, если не ради знания, которое они якобы дают, то хотя бы ради потенциальных клиентов. – Что, мы расследуем дело у вудуистов в Новом Орлеане или типа того? Эдвин не мог не усмехнуться над этим – как будто у него возникло бы желание побывать в таком месте! Чарльз усмехнулся в ответ, не спеша подошёл к столу и уселся на краю. Его нога задела локоть Эдвина, и, если Эдвин годичной давности немедленно отстранился бы, Эдвин нынешний был на седьмом небе от любого, самого мимолётного прикосновения. Осмелев после их добродушной пикировки, он придвинулся ближе – ещё на миг. – Тогда как насчёт этого? – Чарльз протянул ему руку ладонью вверх, накрыв худыми пальцами страницы книги. – Прочитай мою ладонь и расскажи, что мне готовило будущее, а? – Здесь сказано, что тебе было суждено работать со своим лучшим другом до скончания вечности, – бесстрастно ответил Эдвин, нарочито не глядя в книгу. Чарльз поцокал языком и сунул ладонь прямо под нос Эдвину. – Ха-ха, очень смешно, друг. Ну давай, погадай мне. Скажи, каким было бы моё будущее, если бы я не умер. Эдвин поджал губы, стараясь не косить глазами на пальцы Чарльза, маячащие у него прямо перед носом. Он мог различить все мозоли, порезы и царапины на его коже, мог сверить их со списком всего, что Эдвин подмечал о Чарльзе на протяжении десятилетий. Он мог почувствовать их собственными кончиками пальцев, даже не протягивая руку. С тягостным вздохом Эдвин опустил книгу на стол, пролистал её до приложения с краткой схемой толкований и сдвинул кресло поудобнее. Чарльз остался сидеть на краю стола, ногами в сторону окна, но туловищем повернувшись к Эдвину, аккуратно снимающему перчатки. Заметив последнее, Чарльз поднял брови. Он наклонился вперёд, когда Эдвин бережно взял руку, которую так хорошо знал, в свою и на миг позволил себе прочувствовать ликование утолённой жажды, прежде чем начать. – Сперва линия жизни. Чарльз фыркнул от смеха, и Эдвин прижался большим пальцем к основанию его пястных костей, пытаясь убедить его в серьёзности вопроса: – Линия от основания запястья, изгибающаяся до сустава большого пальца… – И где конкретно? Эдвин вздохнул и закатил глаза, но всё же почти улыбнулся. Чарльз кокетничал, возможно, просто потакал ему, но Эдвин всё равно рад был медленно провести указательным пальцем по соответствующей линии на его коже. По той самой прямой линии, которую Эдвин видел в уме, читая книгу и представляя для практики ладонь Чарльза. – Твоя изгибается совсем немного – это указывает на некоторую неустойчивость и нехватку доверия к другим. Чарльз расхохотался. – Ладно, хорош с этим. А что говорит моя линия смерти? Эдвин шикнул на него, изучая изгибы линий на ладони Чарльза. Его желание сбывалось, и больно было думать о том, насколько нелепую ситуацию пришлось создать, чтобы этого добиться. Не каждый день Эдвин мог гадать Чарльзу по руке, поэтому сейчас следовало взять от этого всё. Его палец медленно, осторожно провёл вверх от линии жизни к линии головы. Он слегка повернул голову, пытаясь сосредоточиться на тексте книги. – Это линия головы. Она означает обучение и общение. – У меня тогда точно всё супер, а? – Ну, согласно книге, прямая линия символизирует логику и ясность мышления, и… о! Взгляни на это. – Эдвин утрированно очертил линию головы Чарльза, отчего её лёгкий изгиб показался гораздо резче, чем был на самом деле. – У тебя всё наоборот. – Да ладно, дружище! – со смехом отмахнулся Чарльз. – Не может быть всё так плохо. – Книга с тобой не согласна, Чарльз. Тот закатил глаза. Это веселило, даже будоражило. Когда их руки были соединены вместе, шутливая перебранка особенно кружила голову. В мыслях Эдвина на миг промелькнул образ Кошачьего короля, каким он предстал в своём домашнем измерении: в распахнутом халате, открывающем поблёскивающую от масла грудь, с усмешкой на губах, когда он лукаво говорил об условиях. Вспомнился и Монти, держащий между ними книгу по астрологии и объясняющий Эдвину, что, согласно его гороскопу, сейчас благоприятное время для козерогов, чтобы отважиться на романтические отношения. Но Эдвин не знал наверняка, этого ли он хотел. Он всё ещё был влюблён в Чарльза, и ему понадобилось снова оказаться в аду, чтобы полностью принять эти чувства, живущие в нём уже очень давно. Но даже сейчас, спустя несколько месяцев после возвращения в Лондон, Эдвину ещё предстояло разобраться, что это значило для них в своей сути. То, что существовало между ним и Чарльзом, было совершенно не похоже на то, что он чувствовал рядом с Кошачьим королём и Монти. Были только он и Чарльз: детективы-партнёры и лучшие друзья навечно, приют для двоих, где бы они ни оказались. То, что Эдвин мог вот так держать Чарльза за руку под предлогом такой глупости, как гадание, и Чарльз ему это позволял, было лишь дополнительным преимуществом. – Линия судьбы, – продолжил Эдвин, ведя пальцем к центру ладони Чарльза. – Символизирует жизненный путь: движется ли человек в одном направлении или меняет его. – И что у меня? Согласно книге, глубокая линия, проходящая по середине ладони Чарльза, говорила о многом, но у Эдвина было своё видение: – Твоя указывает на то, что тебе предназначено стать детективом и раскрывать бесчисленные дела до тех пор, пока ты существуешь в вечности. Улыбка Чарльза из шутливой стала ласковой. Кинув на него взгляд из-под ресниц, Эдвин убедился, что Чарльз определённо смотрел не на свою руку. – Правда? И где конкретно там сказано про детектива? Я лично вижу только кожу. – Продолжим, – объявил Эдвин, задержавшись между указательным и средним пальцами Чарльза. Он едва начал ощущать жар от чужой ладони, когда его охватил внезапный прилив отвращения, дискомфорта от мысли о том, как тесно они соприкасались, как кожа, пот и шрамы могли ощущаться между двумя людьми. – Ты в порядке, друг? – с сомнением спросил Чарльз, приподняв бровь. Но это был всего лишь Чарльз, которому Эдвин больше всего мог доверять, с кем ему было интереснее всего, кого ему больше всего недоставало, кого он больше всего любил. Вот так просто, и какой бы ни была жизнь в 1916 году, сейчас Эдвин жил иначе, и у него не было причин чувствовать угрозу или дискомфорт, как будто прикосновение кончиком пальца к ладони Чарльза было моральным падением. Тем более, что Эдвину уже не нужно было переживать из-за комков в еде, тесноты одежды и социальных последствий прикосновений. Нет, теперь Эдвин мог прикасаться лишь к кому хотел и лишь когда хотел, и мог этим наслаждаться. Он моргнул, удивившись слезам, начинающим затуманивать взгляд. Слишком много эмоций! – словно бы вопил его мозг. – Извини, – Эдвин тряхнул головой, смаргивая слёзы. Он даже не заметил, что начал потирать местечко между двумя пальцами Чарльза, но теперь постарался вернуть внимание к книге. – И последнее – по крайней мере, из того, что я прочёл – это линия сердца. – А, так-так, – улыбка Чарльза стала лукавой, и Эдвин поразился, как один человек может так по-разному улыбаться в разных ситуациях. – Есть хорошие новости о сердечных делах призрака? Если бы Эдвин ещё не совершил своё признание на лестнице, ведущей из ада, возможно, он бы сделал это сейчас. Он бы провёл по полоске кожи от среднего пальца Чарльза до ребра ладони и сказал, игнорируя книгу: «Чарльз Роуленд, эта линия на твоей руке совпадает с линией на моей, а я влюблён в тебя». К сожалению, они жили в реальности, где Эдвин впервые признался в любви своему лучшему другу на лестнице, ведущей из ада, так что теперь ему приходилось следовать книге, хотя Эдвин уже знал, что там увидит. Он весь день изучал основы хиромантии, представляя ладони Чарльза – их тепло, усеивающие их шрамы, неровные ногти, мозоли, оставшиеся со времён его жизни. Итак, Эдвин выбрал идти до конца. По крайней мере, у него был этот момент и Чарльз, и вероятность прикосновений уже не вызывала у него такого страха. – Это интересно, Чарльз. Твоя линия слегка изгибается к пальцам и обрывается на среднем. – Эдвин провёл по ней туда и обратно, снова и снова. – Обычно это говорит о страсти и сильном акценте на романтическом аспекте жизни человека. Ты легко влюбляешься и страстно увлекаешься теми, кого любишь, а также выражаешь свою любовь действиями. – Да ну? На миг вскинув взгляд, Эдвин обнаружил, что Чарльз наблюдает за ним. Они встретились глазами, и палец Эдвина замер на его ладони. Было на удивление легко обхватить руку Чарльза своей – как ракушка скрывает драгоценную жемчужину в своих створках. Ещё легче было, когда Чарльз не отшатнулся – нет, наоборот, он сместился, помогая их пальцам переплестись, и на сей раз Эдвин обнаружил, что ему недостаёт человечности. Он мог бы делать так, пока был жив, и сейчас жалел бы об этом гораздо сильнее, если бы Чарльз был тогда рядом, если бы держал его за руку, пока они оба были живы – вот так.

***

Дом и все сопутствующие ему значения – безопасность, комфорт, стабильность – зачастую почти не грели Эдвина и всегда сводились только к физическому окружению. Четыре стены, книжная полка, кровать и письменный стол были для него домом на земле; в аду домом было то место, куда он мог вернуться, найдя выход – некая мотивация. Но в какой-то момент представление о доме как об обветшалом офисе, заполненном книгами, стало меняться; теперь это были скорее мозолистые руки, тонкие пальцы, гибкое тело, кажущееся выше, чем есть на самом деле, благодаря брюкам и лёгким кожаным туфлям. Дом был эмоцией, но к нему можно было также прикоснуться: к кудрям, зачёсанным с гелем, к небольшой горбинке на носу, к рукам, покрытым ссадинами и шрамами от давних травм. Дом был теплом переплетённых вместе пальцев, лёгким давлением ладоней на ключицы, соединением рук, реальностью чужого тела за спиной – постоянством, уверенностью, близостью. Но главное, дом был тем ощущением жизни, снова расцветающим у него за рёбрами, цветком, взращённым теплом и бережным уходом. Эдвин мог его коснуться, изучить на ощупь, чувствуя, как этот цветок укореняется в его груди, меняя его к лучшему. – Так что там у меня на руке? – наконец с усмешкой спросил Чарльз, но сжал руку Эдвина, словно прося большего, словно тоже желая этого. И Эдвин не мог не ответить тем же; он склонился ближе, мысленно прослеживая пересечения линий на их руках. – Там сказано, что у нас есть вечность, чтобы разобраться, что всё это значит, – сказал он, сжимая руку Чарльза в ответ.