Дикий мёд с привкусом горечи.

ты сказал я сильнее чем кажусь но сила — это то что умирает во мне первой

𓇢𓆸

      Я думала, боль умеет утихать. Что время умеет сглаживать острые углы, превращая кровоточащие раны в тонкие шрамы, которые можно спрятать под одеждой. Как в детстве, когда ты упал и сбил колени, рана болит, но со временем проходит, и к вечеру ты снова бегаешь с друзьями, уже не так страшась упасть. Сочащаяся рана покрывается корочкой, а впоследствии затягивается. Но Тео — не рана. Это зияющая дыра, которая поселилась внутри меня и дышала его отсутствием. Безусловно, смерть родителей отразилась на мне достаточным образом. Я долго тосковала, часто ощущала скребущее ощущение в груди, но потерять кого-то столь близкого в осознанном возрасте было… Неописуемо больно.       Каждый раз, когда я закрывала глаза, мне казалось, что он вот-вот появится. Что за дверью раздастся его голос — язвительный, насмешливый, чуть ленивый, как всегда. Что он снова назовёт меня дурой, потому что это было его способом сказать «я волнуюсь». Но дверь не открывалась. И голос не звучал.       Мы никогда не говорили об этом. Не называли словами то, что связывало нас сильнее, чем отношения. Сильнее, чем любовь. Сильнее, чем непреложный обет. У нас не было физической связи, как было у них с Пэнси. У нас было что-то, что не поддавалось описанию. Что-то, что значило «навсегда». Навсегда — даже если один из нас ушёл. Навсегда — даже если он больше не дышал.       Я боялась об этом думать. Отрицала до самого последнего момента… Момента, пока с губ Нотта не сорвался последний выдох. В одной из дешёвых книг однажды я столкнулась с похожим описанием, которое теперь болезненно отзывалось в груди. Да, мы не были любовниками, но Тео был частью моей собственной души.       Я чувствовала его смерть в своих ладонях. В каждом вдохе, который он больше никогда не был способен. В каждой капле крови, что не пролилась за него вовремя. И сколько бы я ни повторяла себе, что это была её рука, её заклинание, её сила — внутри я знала: это сделала я. Потому что он умер, защищая меня. Потому что я жива, а его нет.       Самым страшным стала не зелёная вспышка и даже не то, как тело рухнуло на камень. Самое страшное — тишина, которая пришла после. Тишина, в которой не было его смеха, не было язвительных реплик, не было привычного «ты дура». Только пустота, которая поселилась во мне вместо сердца.       Иногда я возвращалась к тому вечеру, как к последнему осколку жизни до.       Мы сидели в астрономической башне — там, где не доставал ни один преподаватель, и куда Тео всегда пробирался с выражением «у меня есть план». Ветер был прохладным, осенним, небо густым и звёздным, а в руках — украденный из кладовой огневиски, от которого щеки приятно горели.       — Ты же понимаешь, — сказал он, вытянувшись на холодном камне и глядя в звёзды, — что ты та ещё головная боль.       — Приятно осознавать, что моя дружба так высоко ценится, — я отхлебнула из бутылки и усмехнулась.       — Я серьёзно, — Тео повернул ко мне голову, его взгляд был неожиданно глубоким и внимательным. — Ты… ты как кремень, Лили. Тебя сложно расколоть и невозможно согнуть. Даже если захотеть.       Я пожала плечами, играя равнодушие.       — Меня трудно сломать, — согласилась я. — А согнуть ещё труднее. Я скорее тресну пополам, чем подчинюсь чьей-то воле.       Он усмехнулся, не отводя взгляда.       — Вот именно. Поэтому я уверен — ты переживёшь многое. Может быть, даже всё. Ты сильнее, чем думаешь. Даже если мир однажды попытается сломать тебя… ты всё равно выживешь.       Я тогда отмахнулась от его слов, назвала их пафосными и выдуманными. Он лишь пожал плечами и добавил тихо, будто самому себе:       — А потом будешь ненавидеть меня за то, что я был прав.       Я вспоминала это так ясно, будто всё происходило вчера: прохладный ветер, звонкий смех, ночное небо над головой. И теперь это воспоминание вонзалось в меня осколком стекла.       Потому что он был не прав.       Я сломалась.       Я треснула пополам и рассыпалась в пыль, и сколько бы раз я ни повторяла его слова про силу, они больше не грели. Я не была кремнем. Я была лишь горстью пепла, которую развеял чужой злой ветер.       — Лили, — Блейз мягким движением коснулся моего плеча, вырывая из воспоминаний. — Нужно поесть, ты отказываешься уже четвёртый день. Так сделаешь только хуже, — добавил он, но я видела какие тени лежали под его глазами. Видела, как осунулось его лицо после той ночи. Видела, как пропала искра из его глаз цвета шотландского виски.       — Плевать, — сухими, бледными губами произнесла я, утыкаясь пустым взглядом в стену. Я игнорировала сон вот уже пятый день, потому что боялась закрыть глаза и увидеть там мёртвого Тео. — Моё предназначение исполнено, Мракс больше нет. Если я исчезну — хуже не станет.       — Не говори ерунды, — он зажмурился, сжимая пальцами глаза так, словно это могло вытолкнуть из головы нарастающее раздражение. Другая рука упёрлась в бок, и в этом небрежном движении читалась вся его усталость и злость — тихая, сдержанная, но ощутимая до дрожи.       Я лишь пожала плечами.       — Ты не понимаешь, — прошептала я, не отводя взгляда от серой стены. — После всего… смерть — не страшно. Страшно было там.       Картины накатывали волной — такие яркие, что я не знала, где заканчивается настоящее и начинается память. Хруст моих костей под сапогом Беллатрисы, вязкий запах крови на каменном полу, пылающая боль на губах. Голос Громлайт, шелестящий в сознании, как яд: «Сломаю тебя, как ломают палочку». Каждая вспышка боли, каждый вдох, который приходилось выдирать из воздуха, как милостыню.       Я помнила, как молчала. Даже когда кожа горела от её чар, даже когда железо впивалось в запястья. Помнила, как считала удары сердца — один, другой, ещё. Как ловила себя на том, что перестала умолять о конце.       — Там… — я чуть выдохнула и почувствовала, как голос сорвался, — там я уже умерла. Несколько раз. И каждый раз возвращалась обратно. Так что нет, Блейз. Смерть — это не страшно. Это… покой.       Я не дрожала, не плакала — не осталось ни сил, ни слёз. Это было не отчаяние и не вызов. Просто констатация факта: та, кем я была, умерла в темнице в поместье Малфоев вместе с Тео. Всё, что осталось, — оболочка, умеющая дышать и говорить.       Блейз не ответил сразу. Его грудь тяжело вздымалась, будто каждое слово, произнесённое мною, вонзалось в него ножом. Он отвёл взгляд, но я успела заметить, как дрогнули его губы, как в уголках глаз блеснула влага.       — Не смей так говорить, — наконец выдохнул он, тихо, хрипло, будто эти слова прожигали горло. — Ты не имеешь права так говорить.       Он резко прошёлся по комнате, словно пытаясь куда-то спрятать ярость, которая бурлила в нём. Сжал кулаки, потом — снова за глаза, стиснул их пальцами, будто мог выдавить из головы воспоминания, которые терзали его не меньше моих.       — Думаешь, я не помню? — голос его сорвался. — Думаешь, я не вижу это каждую ночь? Твоё лицо на могильной плите. Твой гроб, в котором я видел безжизненное лицо. И меня — стоящего там, как идиота, не способного тебя защитить.       Он замолчал, и на этот раз уже не скрывал дрожи в голосе:       — Я тоже умер тогда, Лили. Каждый раз, когда приходил на ту чёртову могилу. Каждый раз, когда ждал, что ты войдёшь в дверь — ты не входила!       Он опустился передо мной на колени, но не обнял. Просто посмотрел прямо в глаза. Глубоко. Слишком глубоко.       — Так что если ты решила умереть — знай, ты потянешь за собой и меня. И я… я не выдержу второй раз.       Я долго молчала. Смотрела в его глаза и видела в них то, что раньше боялась назвать — ту же трещину, что проходила теперь и через меня. Мы были двумя половинами одной разбитой вещи.       — Я подвела его, — прошептала я наконец, и слова сорвались с губ с каким-то странным, беззвучным всхлипом. — Тео… он умер из-за меня. Если бы не я… если бы не попала туда по собственной глупости… он бы жил.       Блейз качнул головой. Резко, с почти злостью.       — Нет. Он умер не из-за тебя. Он умер за тебя. Потому что считал, что ты стоишь того. Потому что для него это было не поражение, а выбор. Ты понимаешь? Это была его последняя победа.       Я зажмурилась, но слёзы всё равно прорвались. Не горькие — выжженные, солёные, как ржавчина на старом клинке.       — А я… я даже не попрощалась, — выдохнула я. — Я ничего не сказала.       — Ты бы не успела, — тихо ответил Блейз.       Мы оба замолчали. Секунды растягивались, становились вечностью. Потом он протянул мне руку. Не как спасение. Как предложение встать.       — Пойдём, — сказал он, и в голосе его не было приказа. Только просьба. — Ты не можешь продолжать вот так. Тео бы взбесился, увидев тебя такой. И если уж ради себя не хочешь жить… попробуй ради него.       Я не ответила. Просто вложила ладонь в его ладонь. Она была горячей, живой, настоящей — и впервые за все эти дни я ощутила, что тоже ещё жива. Мы вышли из комнаты, словно пробираясь сквозь вязкую темноту, и шаги наши гулко отдавались в пустом коридоре Ордена. Воздух пах пылью и чем-то пряным — будто кто-то недавно заваривал чай.       На кухне царил привычный, почти домашний полумрак. В окне дрожал огонёк фонаря, в раковине блестела забытая кружка, а на столе кто-то оставил хлеб и тарелку с остывшим рагу. Я не чувствовала голода. Но, когда Блейз молча придвинул тарелку ко мне, просто взяла ложку и впервые за четыре дня проглотила хоть что-то кроме слёз.       Он сел напротив, не отводя взгляда.       — Видишь, — тихо сказал он, — это и есть жизнь. Она не о том, чтобы забыть. Она о том, чтобы продолжать, даже когда забыть невозможно.       Я опустила глаза на свои руки. Они всё ещё дрожали, но теперь — чуть меньше. Может быть, он был прав. Может быть, я всё ещё могла продолжать. Ради Тео. Ради них всех. Ради того, что было потеряно.       Мы немного разговорились вспоминая вечеринки которые организовывал Тео, и то, как отходили после. В кухню вошла Гермиона, которая поприветствовала меня лёгкой, подбадривающей улыбкой.       — Рада, что ты спустилась, — мягко сказала Гермиона, скользнув взглядом от меня к Блейзу. — И рада видеть, что ты не одна.       Он чуть заметно кивнул в ответ, но прежде чем успел что-то сказать, в кухне раздались шаги. Тяжёлые, размеренные, как удары молота. Через пару секунд на пороге появился кто-то из членов Ордена — кажется, Дедалус Диггл, за ним — Люпин. Их взгляды остановились не на мне, а на Блейзе, и воздух в комнате тут же стал другим: натянутым, как струна.       — Что он здесь делает? — голос Диггла прозвучал жёстко, с той особенной холодностью, что обычно прячут за улыбками. Что прятали почти все члены Ордена, когда я впервые появилась на этом пороге. — Штаб не проходной двор. Мы не принимаем кого попало.       Я почувствовала, как во мне что-то обрывается. Медленно, почти лениво, я подняла голову, и взгляд мой стал острым, как лезвие.       — Кого попало? — переспросила я, и голос мой сорвался на смех. Глухой, безрадостный, нервный. — Так ты говоришь о человеке, который рисковал своей жизнью, чтобы вытащить меня из того ада, в котором все вы меня давно похоронили?       Он открыл было рот, но я не дала ему и шанса ответить. Слова сами рвались наружу, обжигая язык.       — Пока вы сидели здесь, решая, «примем мы её обратно или нет», этот «кого попало» вытаскивал меня из темницы, где меня пытали сутками. Где я считала секунды до смерти. А теперь ты смеешь указывать на него пальцем?       Я поднялась на ноги, и голос мой стал тише, но в этой тишине звенела сталь:       — Ты не был там, когда Тео убили на моих глазах. Ты не видел, как тело падает на каменный пол, как кровь впитывается в камень. А он был. Он был там. Он сражался. И если кто-то из вас посмеет хоть словом задеть его — вам придётся пройти через меня.       Комната застыла. Даже Люпин, стоявший чуть в стороне, не сделал ни шага вперёд. Только Блейз, сидевший рядом, едва заметно коснулся моей руки — не чтобы остановить, а чтобы дать понять: он рядом.       Я перевела дыхание, чувствуя, как бешено колотится сердце. Гнев, боль, обида — всё это смешалось в единый клубок, который напрочь затянул узел отказываясь распутываться.       — Мы не обязаны принимать его в Орден, — упрямо сказал Диггл, но уже без прежней уверенности.       — А я не обязана оставаться там, где о людях судят по фамилии, — парировала я. — Так что выбирайте: либо он остаётся здесь как мой друг, либо я ухожу с ним.       Тишина затянулась. Диггл наконец отвёл взгляд, что-то буркнул себе под нос и резко развернулся на каблуках. Его плащ, который он даже не удосужился снять, взметнулся в воздухе, оставив за собой тяжёлое, липкое послевкусие сказанного.       Я уже хотела выдохнуть, но тогда увидела, как вслед за ним вышел и Люпин. Без единого слова. Без взгляда. Просто развернулся и ушёл, словно меня и не было. Я замерла. Что-то болезненно кольнуло в груди — не от его ухода, не от холодности, а от того, как легко это вышло. Как будто он делал так всегда.       Вскочив из-за стола я оставила ошеломлённых Блейза и Гермиону, которым была неясна моя реакция. На миг, всего на короткую секунду я сравнила Миону с Пэнси, которая подмечала во мне всё. Коридор догнал его шаги эхом, я почти бежала.       — Римус! — голос сорвался на крик. Он остановился у двери в гостиную, но не обернулся. — Не смей уходить вот так!       Он медленно повернул голову, и что-то в его взгляде сломало во мне последнюю преграду.       — Что случилось с нами? — слова сорвались с губ с хрипом, но уже через миг голос стал громче, резче. — Что, чёрт возьми, с нами стало?!       Он открыл рот, но я не дала ему вставить ни слова. Всё то, что копилось месяцами боли, вырвалось наружу одним сплошным потоком:       — Ты хоть представляешь, сколько ночей я сидела в той чёртовой клетке и спрашивала себя — где ты?! Почему тебя нет?! Почему ты не ищешь меня, не зовёшь, не сражаешься за меня?! Я думала, ты мёртв. Или что тебе просто всё равно. Что я для тебя — пыль, ошибка, о которой ты рад забыть.       Слёзы хлынули, но я не вытирала их. Я даже не замечала этого.       — Я умирала там, Римус! — выкрикнула я. — Каждый день. Снова и снова. Под руками Беллатриссы. Под проклятиями Громлайт. Я умоляла хотя бы вспомнить, что у меня где-то есть дом. Что у меня где-то есть ты. Но тишина. Ничего. Ни письма, ни следа, ни проклятого шанса. Ты просто… не пришёл.       — Лилибэт… — начал он тихо, но я почти заорала:              — Не смей меня так звать! — дыхание сбилось, грудь рвалась на части. — Ты потерял право произносить это имя в тот день, когда решил, что легче поверить в мою смерть, чем бороться за мою жизнь!       Он шагнул ко мне ближе — неуверенно, будто и сам не знал, что хочет сделать.       — Я искал тебя, — сказал он. — Искал везде. Но следов не было. Ни одного. Они стёрли всё.       — И ты перестал искать, — прошипела я. — Потому что так проще. Потому что если я мертва — тебе не нужно сражаться за меня. Не нужно любить меня. Не нужно отвечать за то, кем мы с тобой были друг другу!       Молчание стало гулким, как после взрыва. Он смотрел на меня так, будто я только что разорвала его сердце. Но моё разорвалось первым — там, где он так и не появился.       — Я приходил к той могиле, — сказал он после долгой паузы. Голос ровный, чужой, будто речь шла не обо мне, а о ком-то из студентов. — Говорил с ней. Пытался понять, где ошибся.       Он отвёл взгляд, будто и сам боялся моего.       — Я не переставал искать. Но… после всего… я не знал, как быть рядом. Не знал, как говорить с тобой.       — «Не знал»? — я усмехнулась, но смех вышел надтреснутым. — Ты был тем, кто обещал, что я не останусь одна. Ты говорил это снова и снова. А потом я вернулась — и ты стал стеной.       Он хотел что-то сказать, но я не дала. Слова рвались сами, обжигая язык.       — Ты не пришёл, когда мою душу и тело рвали на куски. Ты не держал меня за руку, когда я просыпалась среди ночи в холодном поту путая где реальность, а где проклятые видения. Ты отстранился, потому что тебе было страшно. А мне? Мне не было страшно? Мне не было больно? Я держалась за твой образ, как за единственное, что держало меня в этом мире!       Я шагнула ближе, чувствуя, как в груди поднимается что-то чёрное и живое.       — Ты говоришь, что не переставал любить… Но любовь — это не молчать, когда другой умирает на глазах. Это не уходить, потому что не знаешь, что сказать. Это не бросать взгляд, полный жалости, и делать вид, будто всё само рассосётся.       Я отвернулась, потому что если бы осталась — простила бы. А я не хотела прощать. Не за его «не знал». Не за его холод. Не за то, что в тот момент, когда я нуждалась в нём сильнее всего, рядом была только пустота.       Вся рациональность и рассудок куда-то испарились. Всё будто провалилось в вязкую серость. Я ела, потому что так надо. Спала, потому что тело сдавалось. Смотрела в стену, потому что не могла смотреть в лица. Голоса за дверью сливались в гул, имена перестали что-то значить. Я не выходила из комнаты. Не открывала шторы. Не отвечала, когда меня звали.       Словно мир стал аквариумом, а я — существом, которое забыло, как дышать.       Иногда я ловила себя на том, что прислушиваюсь — не к шагам, не к голосу, а к тишине. Она была повсюду: в стуке собственного сердца, в треске старого паркета, в пустоте внутри.       Я не знала, сколько прошло времени — день или вечность. Может быть, пять. Может быть, двадцать. Всё слилось в одно длинное «после».       И только когда в дверь постучали — коротко, властно, как приговор, — я впервые за эти дни подняла голову.       — Лили-Элизабет Сейр, — произнёс официальный голос за дверью. — Вам предписано явиться в Министерство Магии на слушание по делу о гибели ведьмы Громлайт Мракс и инциденте с Теодором Ноттом.       Я долго сидела неподвижно. Потом медленно встала. Сердце билось ровно, без прежней судороги. Мир не дал мне права исчезнуть. Он вновь потянул за руку — туда, где не осталось места для слабости.

𓇢𓆸

      Я не помнила, как дошла до Министерства. Кажется, меня вёл Блейз, а, может, кто-то из членов Ордена — шаги сливались в один нескончаемый звук, гулкий и пустой, будто я шла не по мраморному полу, а по внутренней пещере своей головы.       Зал заседаний был точно таким, каким я его представляла, читая о судах Визенгамота в старых газетах: высокий, каменный, с узкими окнами под самым потолком и тяжёлым, вязким воздухом, пахнущим пергаментом и старостью. На стенах — эмблемы Министерства, на трибунах — суровые лица. Где-то в глубине зала лениво потрескивали магические факелы, но тепла от них не было.       Меня провели вперёд и усадили на узкую деревянную скамью посреди зала. Цепей, как у Крауча-младшего, не было, но они и не нужны были: сидеть под десятками глаз, смотрящих так, словно они уже всё решили, — это и была клетка.       — Лили-Элизабет Сейр, — заговорил человек на возвышении. Его голос был холодным, как сталь. — Вам надлежит дать показания по делу о гибели ведьмы Громлайт Мракс и инциденту, повлёкшему смерть Теодора Нотта. Подтверждаете ли вы своё присутствие на месте событий?       — Да, — сказала я, и собственный голос прозвучал чужим. — Я была там.       Шорох перьев по пергаменту усилился. Кто-то на галёрке тихо зашептался. Я старалась не смотреть в ту сторону.       — Объясните своё присутствие, — продолжил голос. — Как вы оказались в поместье Малфой? До недавнего времени Вы считались погибшей!       Я сглотнула. Казалось, слова застряли в горле, как осколки стекла.       — Смерть была ошибочной, — холодно ответил Бруствер, стоящий за моей спиной. — Документы были давно направлены в Министерство, но так и не рассмотрены. Лили-Элизабет была ошибочно признана погибшей. Это может подтвердить отдел магических экспертиз, обнаруживший следы древней мороки.       Кто-то усмехнулся. Коротко, едва слышно — но достаточно, чтобы кровь зашумела в висках.              — Статус гибели аннулирован, — недовольно ответил министр, недолго помолчав. — Мисс Сейр, ответьте на ранее поставленный вопрос!       — Меня похитили, — глядя прямо на министра, я сжала подлокотники стула, на котором сидела. — Из Большого Зала Хогвартса, в ночь когда Дамблдор был убит.       — И кто же вас похитил, мисс Сейр? — недовольно залепетала Амбридж скрипящим голосом.       — Беллатриса Лестрейндж. Мы вступили в бой, в последствии которого я одержала поражение.       — Немыслимо! Студентка седьмого курса не может вступить в схватку с Пожирателем, — вновь скрипуче пролепетала Амбридж. — Более охотно я поверю в то, что вы пошли с ней добровольно, если она и вовсе там была.       Я шумно выдохнула и до боли прикусила щеку, чтобы не ответить в грубой форме. Бруствер мягко, незаметно сжал моё плечо.              — Существует мнение, — вмешался другой голос, пожилой, с хрипотцой, — что вы могли сотрудничать с ней. Что ваше появление там не случайно.       Я подняла голову. Глаза обожгло слезами — не от слабости, от злости.       — Не случайно? — я едва не рассмеялась. — Вы хоть раз видели, как выглядит человек после пыток? Хотите, я расскажу, как кости хрустят под заклятиями Беллатриссы Лестрейндж? Или как Громлайт Мракс шепчет тебе на ухо, что сломает тебя, как палочку? — я сглотнула и выдохнула. — Я была пленницей. Не союзницей.       Тишина в зале стала плотной, как ткань.       — А Теодор Нотт? — холодно спросил министр. — Какую роль он играл?       И вот тут мир, кажется, остановился. Я видела не трибуну и не лица судей — только ту секунду, когда он стоял передо мной. Щит между мной и смертью. И зелёную вспышку, разрезавшую воздух.       — Он спасал меня, — выдохнула я. — Стоял между мной и ней. Это была не его война. Но он выбрал меня.       Я замолчала, потому что дальше — только хрип. Только оглушительная тишина после крика.       — Почему вы не вызвали помощь сразу? — снова голос с трибуны. — Почему скрывались? Почему не обратились к Министерству?       Я смотрела на них и думала: «Как им объяснить?» Что не бывает «сразу» после того, как тебя убивали неделями. Что ты не зовёшь никого, потому что не веришь, что кто-то придёт. Что ты прячешься не потому, что виновата, а потому, что не умеешь больше жить.       — Потому что я была… сломана, — сказала я наконец. — И потому что никого не было рядом.       Никого — кроме Тео.       В углу зала я увидела Люпина. Его взгляд был опущен, руки сжаты за спиной. Он не смотрел на меня. И от этого стало только холоднее.       — У вас есть доказательства своих слов? — ровно спросили с возвышения.       — Моё тело, — прошептала я. — Оно всё ещё носит на себе их следы. И воспоминания, вы можете использовать легилименцию. Если этого недостаточно — то больше у меня ничего нет.       Над залом повисла тишина. Не обвиняющая и не сочувствующая — просто тишина, в которой меня рассматривали, как редкий образец на витрине.       Я чувствовала, как меня разбирают на части: взглядом, пером, вопросами. Они не видели человека. Только фигуру, вокруг которой можно строить обвинение или оправдание.       Когда слушание объявили прерванным, я поднялась на ватных ногах. Коридоры Министерства были длинными и одинаковыми, и, идя по ним, я думала только об одном: Тео. Его больше нет. Но я здесь. И если они хотят знать правду — они её услышат. Даже если каждое слово будет звучать, как проклятие. А когда я вернулась, вопросы посыпались с новой силой.       — Мисс Сейр, — голос председательствующего мага разрезал зал. — Министерство вынуждено задать прямой вопрос. Вы признаёте, что именно вы нанесли смертельный удар ведьме, известной как Громлайт?       Я подняла взгляд. Сотни глаз впились в меня, сотни перьев зависли над пергаментами, готовые вписать каждое моё слово в протокол. Воздух был густым, как перед грозой.       — Да, — тихо ответила я. — Я убила её.       В зале раздался ропот, кто-то даже встал, но судья ударил молотком:       — Тишина! Продолжайте, мисс Сейр.       Я вдохнула глубже.       — Я сделала это не потому, что хотела. Не потому, что стремилась к мести. Я сделала это потому, что она убила Теодора у меня на глазах. Потому что она собиралась убить меня. И потому что больше некому было её остановить.       — Вы утверждаете, что это было самозащитой? — уточнил член Визенгамота слева.              — Это была не самозащита, — я покачала головой. — Это был инстинкт. Это была магия, вырвавшаяся из меня, когда моё тело уже не подчинялось разуму. Я не знаю, было ли это заклинание моим. Я знаю только одно: если бы я этого не сделала — сейчас здесь бы не сидела.       Несколько магов переглянулись. Один из них, пожилой волшебник с дрожащими руками, откашлялся и заговорил вновь:       — И всё же остаётся вопрос: почему вы оказались живы после того, как были официально признаны погибшей?       Я сжала пальцы на подлокотнике.       — Потому что я никогда не умирала, — сказала я спокойно. — Меня похитили. Они стёрли всё: следы, ауру, даже воспоминания о моём присутствии. Использовали чары, которых в вашем Министерстве не видели десятилетиями. Вы не нашли меня не потому, что меня не было, а потому что вы не хотели искать. Потому что так было проще — поверить, что всё закончилось. Что зла больше нет.       В зале вновь поднялся гул, но теперь он звучал не так уверенно. Кто-то нервно откашлялся, кто-то опустил глаза. А потом слово взял пожилой маг в тёмно-синем плаще, и зал мгновенно стих.       — В связи с этим, — начал он, разворачивая в руках старый, потрёпанный пергамент, — Министерству следует принять во внимание одно обстоятельство. Альбус Дамблдор, ныне покойный, оставил при жизни показания и завещание, в которых прямо предупреждал о вероятном выживании ведьмы, известной как Громлайт.       В зале прокатилась волна шёпота.       — Он утверждал, — продолжал маг, — что её смерть не была подтверждена, и настаивал, чтобы Орден и Министерство не прекращали поиски. Его слова были проигнорированы как «безосновательные» и «взвинченные»… однако, как мы теперь видим, они оказались пророческими.       Он перевёл взгляд на меня:       — Таким образом, обвинение против мисс Сейр в незаконном применении силы теряет вес, так как её действия происходили в рамках вооружённого противостояния с признанной тёмной колдуньей. Кроме того, смерть мистера Нотта подтверждает наличие угрозы жизни третьим лицам.       Председательствующий откинулся на спинку кресла, переглянулся с коллегами, и в зале повисла тишина, в которой слышно было только биение моего сердца.       — В свете новых доказательств и учитывая обстоятельства дела, Визенгамот постановляет: обвинения с Лили-Элизабет Сейр снять. Её действия признать необходимой мерой самообороны при отражении смертельной угрозы.       Я не сразу поняла, что это значит. Слова будто проходили мимо, как шум дождя за окном. Кто-то хлопнул в ладони, кто-то облегчённо выдохнул.       — Заседание закрыто, — произнёс судья, ударяя молотком.       Я встала. Колени дрожали, но не от страха. Сотни глаз впивались в меня снова, но теперь в них не было одного и того же выражения. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то с жалостью. А кто-то — с ненавистью.       Потому что теперь все знали.       Они знали, чья я племянница.       Знали, кого я убила.       Знали, что я вернулась из мёртвых.       Вспышки ослепляли, словно стая безжалостных светлячков, бездушно разрывающих мои зрачки в клочья. Фотографы выстраивались в живую стену, и даже ауроры, что сопровождали меня к выходу из здания Министерства, с трудом прокладывали дорогу сквозь этот рой волшебников, голоса которых пытались распять то, что осталось от моего сознания. Я шла сквозь их шквал, как через поле боя, но это не была победа. Это была публичная казнь.       — Это правда, что вы племянница Мракс?       — Как долго вы лгали нам?       — Наследница? Вы?       Каждый вопрос бил раскалённой плетью. Я не отвечала. Не могла. Воздух казался вязким, он давил на лёгкие. Меня признали невиновной. Формально. Но признание победы такой ценой было мне ненужным. Я не ощущала ни облегчения, ни спокойствия. Ни-черта.       «Да и верить в то, что это конец, было несусветной глупостью!»       Сотни глаз впивались в меня, и я знала — теперь моё имя никогда больше не будет звучать так, как когда-то прежде. Я не просто Лили. Я племянница самой тёмной волшебницы современности. И магический мир узнал обо мне всё. Запятнанная чужой грязью, измазанная в ненависти, опороченная.       В отражении стеклянных дверей Министерства я едва узнала собственное лицо: бледное, со шрамом через губу, глаза — тёмные, потухшие. И на миг мне показалось, что из-за плеча смотрела она. Мракс. Её усмешка, выгнутая в профиль. Я зажмурилась. Сделала шаг. И впервые осознала — моя история больше не принадлежит ей. Но почему я всё ещё ощущала оковы на запястьях?       Я вышла на холодный каменный порог, вцепившись пальцами в перила, чтобы не упасть, и воздух сразу обжёг лёгкие. Толпа, камеры, вспышки — всё это исчезло, словно растворилось в тумане. Бруствер придержал меня за локоть, как вдруг взгляд зацепился за кого-то.       Пэнси.       Она стояла чуть в стороне, не приближаясь, но и не отводя взгляда. Глаза покрасневшие, губы прикушены до крови. И в этом взгляде не было одного чувства — их было слишком много: растерянность, гнев, облегчение, ненависть.       — Ты жива, — произнесла она тихо, почти шёпотом, будто сама не верила сказанному.       Я не ответила. Только остановилась.       — Ты жива, — повторила она уже громче. — Все эти месяцы, пока мы хоронили тебя в своей памяти, ты… была жива!       Я опустила взгляд. Не знала, что сказать. Какие слова могли бы стереть то, что случилось?       — Я узнала об этом ещё утром, — продолжала Пэнси. — И сначала… сначала я заплакала. От радости. От того, что хотя бы что-то в этой проклятой войне оказалось не потеряно. Что ты вернулась! Что он не умер зря!       Её голос надломился, и она резко выдохнула, будто вырвала из себя воздух вместе со словами.       — А потом… потом я возненавидела тебя.       Я вздрогнула. Она сделала шаг ближе.       — Потому что ты вернулась, а он — нет. Ты дышишь, а его лёгкие давно не делают вдохов. Ты идёшь по этой земле, а его тело гниёт под камнем. Ты получила второй шанс, Лили! А он получил приговор!       Она смеялась — глухо, нервно, как человек, который давно исчерпал запас слёз.       — Забавно, правда? Я даже не могу винить тебя прямо. Ты не бросала в него заклинание. Не ты произнесла непростительное заклинание. Но всякий раз, когда я вижу твоё лицо, я вижу его смерть. Вижу тот миг. Вижу, как он падает, хотя даже не была там! И понимаю, что если бы не ты, он… может быть… он всё ещё был бы здесь.       Я не выдержала и подняла глаза. В её взгляде не было ярости. Там был только ужас и безмерная, тёмная боль.       — Я любила его, — сказала Пэнси едва слышно. — Любила больше, чем когда-либо позволяла себе признать. И теперь мне остаётся только ненавидеть тебя, потому что ты напоминаешь мне, чего у меня больше нет.       Слова застряли у меня в горле. Мне хотелось сказать, что я тоже любила его. Что каждый день проживаю его смерть заново. Что пустота внутри меня такая же, как внутри неё. Но губы не слушались. Я стояла, прикусывая внутреннюю сторону щеки, и чувствовала, как внутри что-то разламывается на осколки.       — Может быть, ты и правда не виновата, — произнесла она глухо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Но моё сердце всё равно будет считать иначе.       Она отвернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. Её шаги гулко отдавались по камню, и каждый их звук казался ударом по моим рёбрам.       — Пэнси! — вдруг крикнула я, словно отмерла от заклинания. — Пэнси! — сорвалось с губ вновь, громче, отчаяннее, словно от силы моего крика могла зависеть жизнь. — Пэнси, пожалуйста!       Но она не обернулась. Ни разу.       Я рванулась вперёд, сердце колотилось в груди, как пойманная птица, и только чья-то сильная рука — Гарри — удержала меня от падения.       — Не надо, — тихо сказал он, но его голос будто шёл издалека.       — Отпусти, — прохрипела я. — Отпусти меня, Поттер!       Он не послушал. И тогда всё, что я держала в себе, прорвалось наружу.       — Я не виновата! — крикнула я вслед удаляющейся фигуре, и голос мой дрогнул, сорвался. — Я не хотела, чтобы он умер! Ты думаешь, я этого хотела?!       Люди на ступенях обернулись. Камеры замерли. Но мне было плевать.       — Ты думаешь, мне легко теперь жить? — слова вырывались рывками, будто их выталкивало само сердце. — Ты думаешь, я не слышу его голос каждую ночь? Не вижу, как он падает? Не чувствую его кровь на своих руках?!       Гарри попытался что-то сказать, но я не слышала. Слёзы застилали глаза, дыхание сбилось, и я снова крикнула:       — Вернись! — голос сорвался на шёпот, но я продолжала. — Вернись… пожалуйста… Не уходи так. Не оставляй меня одну.       Она исчезла в толпе, растворилась, как мираж, и тогда тишина ударила сильнее любого крика. Тишина, в которой осталась только я — стоящая посреди улицы, с распухшими от слёз глазами, с дрожащими руками, вцепившимися в мантию Гарри.       — Она права… — выдохнула я, не глядя ни на кого. — Она права… Я жива, а он нет. Я дышу, а его больше нет. Я осталась. Одна.       Гарри крепче обнял меня, но даже его объятия не могли согреть ту пустоту, что жила внутри. Люди смотрели. Кто-то шептался. Кто-то снимал. Но я ничего этого не замечала.       Потому что впервые с той ночи я поняла: никакой суд, никакое оправдание не способны стереть того факта, что моя жизнь теперь — это жизнь вместо.       Вместо Тео.       Вместо надежды.       Вместо нас.