Ночь нежна

      Ким Намджун ненавидел свою жизнь.       С первого взгляда, ему было не на что жаловаться. У него была полная семья, они ни в чем не нуждались, более того — были уважаемыми людьми в деревне, ибо священники всегда пользуются почетом, а отец Намджуна был буддийским священником и владельцем храма. Единственного храма — деревня была настолько маленькая, что больше святилищ не было. И больница здесь была только одна, и только одна школа. Кто-то ездил учиться в город, тоже маленький, но все же город, Намджуну же пришлось остаться в деревне, да и учебе ему стоило уделять внимание постольку-поскольку, ибо все равно после выпуска он не мог поехать поступать в университет. Его жизнь была решена: ему предстояло унаследовать храм, служить здесь, читать сутры, проводить обряды и так до конца своих дней.       Он чувствовал себя пойманным в ловушку. Есть такие мышеловки-клетки: мышь забегает внутрь, и дверца за ней захлопывается. Намджун был этой мышью. Или птицей. Как ни назови, а клетка есть клетка, даже золотая, а у него и золотой не была.       Зато у него был IQ 148 и талант к написанию рассказов. И не только рассказов, но он предпочитал формат покороче, отсылая свои творения в газету (с интернетом в этой дыре было тоже сложно). Только когда Намджун писал, ему становилось легче. Тогда он был будто бы не здесь, а в своей истории.       Еще ему нравилось слушать музыку, и он мог бы научиться играть сам, но об этом не могло быть и речи — родители бы даже заикнуться о покупке гитары или синтезатора не позволили. Потому Намджун крайне редко писал стихи — только когда строки сами рвались наружу. Все равно это было бессмысленно, потому что на музыку он положить их не мог.       Все это было бессмысленно. Все вокруг.       От нового учебного года Намджун не ждал ничего хорошего — просто очередная тоскливая рутина. Тянучка. Прийти в школу, увидеть все знакомые лица, повторить информацию, которую уже знал, получить домашнее задание и уйти домой. Иногда — сдать тесты. Небольшое разнообразие вносили праздники, но ненадолго.       У Намджуна был друг, за что он уже мог благодарить судьбу — Ким Сокджин тоже был обречен на вечное пребывание в деревне, ибо ему тоже не повезло родиться наследником: его семья владела местной больницей. В старшей школе Намджун вдобавок стал пользоваться популярностью у горстки здешних девчонок, но ни одна его не привлекала, хотя он знал — рано или поздно придется жениться, чтобы продолжить род. И знал, что он женится, потому что это его долг.       Иногда Намджуну хотелось просто умереть, но это означало бы, что он сдался.       Да и мать бы плакала.

***

      — Доброе утро, хён!       Кёнмин светилась улыбкой. Сестренка всегда улыбалась; Намджун даже немного завидовал этой ее способности встречать любые события с оптимизмом. Возможно, дело было в том, что ей пока исполнилось только двенадцать лет, но он сам и в десять не был таким веселым.       Отчасти Кёнмин действительно повезло — в отличие от Намджуна, у нее был шанс вырваться. Она не была обязана наследовать храм и служить в нем. Она могла закончить школу и уехать хоть в Пусан, хоть в Сеул, даже за границу, куда угодно. Могла сделать карьеру или выйти замуж, или то и другое, причем и профессию, и партнера выбрала бы себе сама.       Конечно, ей легко улыбаться.       — Доброе утро, — Намджун попытался изобразить ответную улыбку, садясь за стол. Миска с чампоном источала потрясающий аромат, и, взяв палочки, он подцепил немного лапши, отправив в рот.       — Вы слышали новость? — Кёнмин чуть подпрыгнула на стуле от воодушевления. — В деревню приехали новенькие!       — Семья Пак, — кивнул отец. — Тебе не помешало бы меньше подслушивать.       — Я не подслушивала, — надулась Кёнмин. — Я шла по коридору и услышала, как ты говоришь по телефону. Но это же странно, правда? Они переехали ночью…       — Кёнмин, — одернула ее мать, — лучше займись едой.       — Извините, — пробормотала сестра, чуть склонив голову и принялась уплетать свой чампон. Намджун хотел спросить, что за семья к ним переехала, но не решился — завтрак должен был проходить в тишине, так что он тоже занялся своим супом, рисом и кимчхи. И все же в душе появилось некое воодушевление, словно передавшееся от Кёнмин, и какое-то предвкушение… чего-то, чему он не мог дать названия.       Будто в душе появилось что-то новое и живое. Или могло появиться.

***

      Март в этом году выдался серым, как и всегда.       Приевшийся пейзаж, приевшееся здание школы, даже небо здешнее Намджуну и то приелось. Погода еще притворялась зимней — снег на земле не лежал, но и тепла не было, а сырой ветер трепал края форменного пиджака и отросшие кончики длинных волос. Рано или поздно их пришлось бы состричь, как полагалось буддийскому монаху, и тогда никто из девушек не счел бы Намджуна привлекательным.       Войдя в класс, он снял сумку с плеча и сел рядом с Сокджином — как всегда. Учеников периодически рассаживали, перемешивая, как ингредиенты в салате, но когда была возможность, Намджун сидел рядом с другом.       — Привет, — Джин улыбнулся. Они виделись буквально вчера и не было смысла в радостных восклицаниях, какими обменивались счастливчики, которые ездили в отпуск.       В каком-то смысле Джину тоже повезло больше, чем Намджуну. Будучи обреченным стать врачом, он хотя бы интересовался медициной и хотел ею заниматься, в то время как Намджун в буддизме не находил совершенно ничего, что привлекало бы его, а не отталкивало.       Все ученики одновременно встали, приветствуя учителя, и все синхронно на миг застыли — ибо учитель вошел в класс не один. С ним была девушка.       Намджун сглотнул — во рту пересохло.       Он был здоровым молодым парнем, и ему, естественно, нравились девушки. Не те, что его окружали, но из своего окружения он целовался с Ли Хари, а в прошлом году на вечеринке торопливо перепихнулся с Сон Бора — именно перепихнулся, иначе этот секс было не назвать, они даже не разделись полностью, и чувств в этом процессе тоже не было — одна похоть. Иногда он снимал напряжение, мастурбируя на фотографии красивых актрис, и постепенно в его голове сложился определенный типаж «той самой», но не той, с кем хотел бы всего лишь переспать, а той, с кем он хотел бы встречаться — не одноразово, а постоянно. Той, на ком он хотел бы жениться — в долгосрочной перспективе. Той, что стала бы его единственной и неповторимой.       Новенькая была очень похожа на этот воображаемый образ. Длинные прямые темные волосы — даже не темные, а черные, словно сама ночь струилась по ее плечам; светлая кожа — или бледная, но явно не болезненной бледностью; очаровательные ямочки на пухлых щечках, когда она улыбнулась, и глаза… глубокие, черные, как и волосы, пронзительные, обрамленные пушистыми ресницами. Школьная форма невероятно ей шла.       Господи.       — Здравствуйте, — проговорила девушка. — Рада с вами познакомиться. Меня зовут Пак Ынчжи.       — А теперь все поменяются местами! — провозгласил учитель.       Намджун скрестил пальцы. Он не был суеверным, он не верил ни в Будду, ни в Бога христиан, но именно сейчас ему была необходима улыбка судьбы, поддержка высших сил и удача. Он был рад сидеть рядом с Сокджином, Сокджин был его другом, но… но… но…       Но, когда учитель произнес, где теперь место Намджуна, и когда выяснилось, что это место рядом с новенькой — он был готов поверить во всех богов мира.

***

      После уроков, как и ожидалось, стол Пак Ынчжи обступили все — каждому было интересно познакомиться с ней поближе. Избытка новых впечатлений в этой деревне не было ни у кого, а Ынчжи была не просто новенькой: ее ночной приезд способствовал буйству воображения.       Пока Ынчжи засыпали вопросами, Намджун внимательно слушал, заодно наслаждаясь звучанием ее голоса — мелодичного, достаточно низкого. Она наверняка прекрасно пела. И говорила хорошо — не жеманничала, не кокетничала, не пыталась казаться милой. Хотя была милой — но не деланно, а естественно.       Выяснилось, что она приехала из Пусана. В такую глушь — потому, что ее родители решили перебраться ближе к природе. Намджун нахмурился: чокнутые какие-то. Зачем покидать большой город ради забытой богом дыры? Особенно имея дочь-старшеклассницу? Либо они были уверены, что она может сменить школу без ущерба для себя, либо им было на нее плевать. Впрочем, ей тоже может быть на них плевать — выпустится и уедет обратно в Пусан или куда-то еще.       Еще выяснилось, что Ынчжи родилась в декабре, что ее музыкальные вкусы во многом совпадают со вкусами Намджуна, что ей нравятся книги и манхва, что она сама немного рисует, что умеет танцевать и что любит ужастики.       — Недавно я читала одну историю, — сказала она. — Про деревню, в которой поселилась смерть.       Намджун вздрогнул. Нет, не может быть.       — Смерть жила совсем рядом с жителями деревни, и они не подозревали о ней, — продолжила Ынчжи. — Они ничего не знали, но смерть пила их кровь по ночам, снова и снова.       Намджуна пробрала дрожь.       Это был его рассказ. Последний из его рассказов. Он отправил его в газету, и его опубликовали, и, значит, Ынчжи читала, и не просто читала, но и запомнила, и ей это понравилось…       — Жуть, — наморщила носик Хари. — Звучит пугающе.       — Это хоррор, хоррор должен быть пугающим, — возразила Ынчжи. — Правда, Намджун?       Она обратилась к нему так неожиданно, что он выронил ручку.       — Эм… да, конечно, — Намджун нервным жестом поправил очки. — Должен.       И взмолился всем богам снова: пусть она не спросит «это же ты написал?» или что-то вроде того. Хотя она и не могла знать, что он был автором; Намджун публиковался под псевдонимом, называя себя Real Monster. И она видела его впервые. Просто он сидел рядом и до сих пор молчал, а Ынчжи была вежливой.       А ему пора было брать ситуацию в свои руки — он это умел. Перестать стесняться, вспомнить, что он лучший ученик школы (это всегда придавало сил), встать, подойти к ней, взглянуть сверху вниз и сказать:       — Давай я провожу тебя до дома, хочешь?       Ынчжи подняла на Намджуна свои черные глазищи — будто белков у нее не было, одни зрачки. Тишина вокруг повисла мертвая: Ким Намджун был не только лучшим учеником школы, но и одним из самых привлекательных парней, и каждая бы хотела, чтобы он вот так предложил проводить ее.       Намджуну показалось, что прошла целая вечность между его вопросом и еле заметной улыбкой Ынчжи.       — Да, — сказала она. — Проводи меня, пожалуйста.