The Great Shipwreck of Life

To the lovers we left behind. The bad days, the good nights. In the great shipwreck of life, We all fall down.

___

Тр-р-р-рунь. Писк пейджера за годы практики в Сент-Мунго Гермиона определяла безошибочно. Эта адская машинка полтора на два с половиной дюйма размером обладала удивительным свойством моментально вырывать из сна даже самых непробиваемых людей и селить тревожность в самых уверенных. Ничего хорошего вызов по пейджеру в больничной практике обычно не означал. Прекратилось назойливое пиликанье так же внезапно, как и началось. Сознание мгновенно сориентировалось, что сну снова ничто не мешает, и попыталось уплыть обратно, в глубины самой сладкой предрассветной дрёмы. Гермиона потянула воздух, повела головой вверх, кончиком носа скользя по чужой коже. Вслепую мазнула губами по мышце, спрятала лицо в подушку, в щель между тканью и шеей, которую только что неосознанно приласкала в полусне. Рука сама потянулась вдоль прямой мышцы живота, провела по рёбрам, очертила грудную мышцу, да там и осталась. В ответ чужая ладонь огладила бок, скользнула кончиками пальцев по краешку груди, спустилась на талию. Гермиона улыбнулась в подушку, прогоняя настойчивые мысли о затихшем пейджере. Приятная дрожь пробежала вдоль позвоночника и сосредоточилась где-то в промежности, слегка покалывая и наполняя разморённое сном тело предвкушением. — М-м-м… — не слишком стараясь сдерживаться, выдохнула она. Чужие разметавшиеся по подушке волосы пощекотали лоб, щёки. Гермиона вздрогнула и прижалась ближе к тёплому боку, отказываясь так просто выплывать из сонного царства. Пейджер снова попытался разразиться противной мелодией, но его так же бесцеремонно заткнули на первой же ноте. — Что там? — сонно пробормотала Гермиона в ямку за чужим ухом. — Тш-ш-ш… Мужчина, до того крепко притиснувший её, мягкую и горячую, к себе, перекатился на бок, очертил крупной ладонью изгиб талии, провёл подушечкой большого пальца по нижнему полушарию груди, скользнул к ягодице и чуть сжал. — Спи, ещё рано. Губы будто сами собой растянулись в ленивой удовлетворённой улыбке. Тело пело под прикосновениями, трепетало, как листок на ветру, и жар, до того ощущающийся как бы размазанным по коже, потёк вместе с ускоряющимся кровотоком от сердца вниз, запульсировал где-то за лобковой костью. Появилось нестерпимое желание закинуть ногу на чужое бедро, обвиться вдоль торса, спрятаться и слиться в единое целое. Над ухом послышался едва различимый довольный смешок. Он опалил висок, заставил растечься, утонуть в ощущении гладкого белья под боком, жара прижатого к ней тела, скольжения всей поверхности ладони от поясницы вверх по спине, пальцев, запутавшихся в распущенных кудрях. Гермиона не выдержала напора, откинула голову, ложась затылком в заботливо подставленную ладонь, со стоном выдохнула в чужие губы, прихватывая нижнюю. Её собственная рука прошлась от грудной мышцы к дельтовидной, огладила бицепс плеча, сейчас напряжённый, вернулась выше и легла на угол челюсти, призывая наклониться чуть ближе. В голый живот ткнулась головка наполовину эрегированного члена, мазнула вверх, и здесь уже самоконтроля не хватило никакого — нога как будто сама дёрнулась вверх, легла поверх чужой, пятка упёрлась в подколенную ямку и подтолкнула чужое бедро ближе, прямо в плен её собственных. А дальше — чистые инстинкты: соскользнуть выше, притереться грудью под ключицами, промежностью — по квадрицепсу, между пальцами пропустить длинные шелковистые пряди волос, ткнуться губами куда-то в лоб, прерывисто вздыхая. Ласковый поцелуй под челюстью напрочь отключил связь с реальностью, оборвал и без того хлипкую, постоянно ускользающую нить рассудка. Гермиона задрожала, слегка царапая коротко обрезанными ногтями кожу головы. В ушах шумела кровь, заглушая все посторонние звуки: весеннее бодрое чириканье птиц, тихий рокот последних ночных такси на Хилслей Роуд, шелест юной нежной листвы за огромным окном просторной спальни. За спиной надрывно завопил будильник. Шесть утра. Между ключиц завибрировал чужой стон разочарования пополам с раздражением. Гермиона наконец открыла глаза. Люциус Малфой подмял её под себя, со свойственной ему грацией дотянулся до дальнего прикроватного столика, с силой вдавив кнопку над светящимися в полумраке цифрами, устало опустил голову, всё ещё опираясь ладонью на столик. Кончики светлых волос пощекотали нос, и Гермиона против воли поморщилась. Вздохнула, распятая на простынях, и накрыла глаза сгибом локтя, едва не заехав любовнику в висок. — Господи… — Пока ещё Люциус, — не преминул отозваться тот. Новый вздох, уже более терпеливый и менее расслабленный. Очарование утренней ласки спало, и даже горячее нависающее над ней тело не могло вернуть безвозвратно утерянную дымку желания. Напротив — Гермиона рефлекторно напряглась, чувствуя, как по нервам прокатывается привычная порция тревожности. В месте, где у тазовой кости покоилась поблёскивающая каплей предсемени тяжёлая головка, закололо, как будто в кожу вогнали сотню иголочек. Это всё было неправильно. Это было лицемерно, низко, отвратительно. Особенно то, что она творила в этой самой постели несколько часов назад, обряженная лишь в тёмные кружевные чулки и ленту на глазах. — Го-о-о-осподи, — глухо простонала Гермиона вновь, выворачиваясь из-под Люциуса и садясь на постели. Тот перекатился обратно на свою часть кровати, подпёр основанием ладони голову. Его непроницаемый взгляд проследил, как девушка свешивает ноги на пол, как поток кудрей стекает с покрытых веснушками плеч вперёд, наверняка прикрывая грудь. Малфой молчал, и от этого становилось лишь неуютнее. Гермиона понятия не имела, о чём он думает. Зато было кристально ясно, что жужжали мысли в её собственной черепной коробке. «Ну и карьерные перспективы теперь у тебя будут, Гермиона». «А ты ещё так рьяно отрицала, что делала свой послужной список не через постель». «Он твоё непрямое начальство, Грейнджер, о чём ты только думала?» «Ты же лечишь его жену». — Вернись в постель, Гермиона, — позвал её голос, обращаясь к ровному ряду выступающих позвонков. — Вам не мерзко, мистер Малфой? — ответила она, не оборачиваясь и не выпрямляясь. Прочесала пальцами кудри, отводя их назад со лба. Те упрямо спружинили обратно, занавешивая лицо. Воцарилось молчание. Внезапно поясницу ожгло прикосновение тёплой ладони. Она легко погладила вверх-вниз, по-хозяйски прошлась через бок до живота и надавила, опрокидывая на постель, где Гермиону уже ждала другая ладонь, не дающая подняться. Она забилась, пытаясь скинуть руки, но её крепко притиснули спиной к груди, фиксируя поперёк ключиц и живота. — Пустите! — вскрикнула она глухо, цепляясь пальцами за удерживающее её предплечье. — Я… — Ты, — припечатал негромко над ухом Люциус. — Прекрати сопротивляться, ты же сама ко мне пришла. — Я не хотела, — продолжила спорить Грейнджер, отчаянно и почти борясь с собой. — Я ничего из этого не хотела… — Уточни, — велел он, поглаживая большим пальцем изгиб плеча. Гермиона прерывисто вздохнула, когда вторая ладонь прочертила широкую уверенную линию от пупка к лобку, накрыла его и погладила кончиками пальцев складки половых губ. По шее прошёлся горячий воздух, сопровождаемый табуном мурашек от самой границы роста волос. Мысли путались, тело само льнуло на ласку. Совершенно не хотелось останавливать это нежданное проявление власти, о котором вчера Гермиона даже не могла подумать. Как не могла подумать и о том, что её желание поставить в известность мистера Малфоя — не по телефону, а лично — приведёт к таким последствиям. Хотя как сказать… возможно, о чём-то таком как раз и мечталось несколько раз за задёрнутыми шторами в её небольшой квартирке. И ещё парочку — в опустевшем спальном уголке ординаторской, пока с вернувшейся в Мунго миссис Малфой был Гарри. Господи, ну ты и дура, Гермиона. Она ведь даже не могла винить Люциуса. Хотела — в конце концов, это же он изменил больной жене с её старым-новым лечащим врачом — но не могла. — Люциус… — вышло слишком похоже на стон, тем более что ровно в этот момент поглаживающие её пальцы синхронно прошлись по эрогенным зонам под грудью и над клитором. Гермиона непроизвольно вцепилась в запястье хозяйничающей внизу руки, откидывая голову Малфою на плечо. — Да, вот так, — куда более ласково отозвался тот, но с темы не сбился. — Чего ты не хотела, Гермиона? Она с трудом смогла вдохнуть, ощущая, как неторопливые поглаживания будят внутри бурю. — Я не хотела толкать тебя на измену, — шёпотом призналась Грейнджер, поворачивая голову и утыкаясь носом в едва колючую щёку. Отпустила запястье, закидывая руку за шею Люциуса и поглаживая выступающий позвонок. Зажмурилась. Было всё ещё стыдно, и это кошмарное, раздирающее её на части чувство только питало сидящие в голове тревожные мысли. Она чувствовала, что течёт, что пальцы Люциуса уже беспрепятственно скользят дальше, лаская преддверие влагалища, и от этого хотелось не то стонать в голос, не то выть от разочарования в себе, собственных принципах, слабости перед этой харизмой, внешностью, манерами. Мужчина слегка сдвинул её безвольное обмякшее тело, развернул свободной рукой лицо к себе и накрыл губы поцелуем. Он очевидно не хотел говорить, но Гермиона чувствовала, что у него в душе творился тот же самый беспорядок. Движения, до её фразы мягкие и почти ленивые, стали резче и жёстче. Сквозь полуприкрытые веки она отчётливо видела морщину, прорезавшуюся между бровей. Потянулась рукой, разгладила большим пальцем, не отрываясь от губ. Как вообще до такого дошло? Как они умудрились перейти от «главного спонсора больницы» и «ещё одного снейповского миньона» к вот этому? Как её эмпатия и сопереживание вышли из-под контроля? Почему он не поставил её на место, хотя она ровесница и коллега Драко? Не говоря уже о том, что она спала с его сыном. Почему после того поцелуя в госпитале Святого Фомы Люциус выждал две недели, а после обвинил Альбуса Дамблдора в некомпетентности и добился обратного перевода? Как вообще они могли, в конце-то концов, когда в Сент-Мунго прямо сейчас, вероятно, Снейп снова пытался найти верный диагноз? И не факт, что «верный» здесь не подразумевал «удобный». Или хотя бы «несмертельный». Но ей-то как отказаться в моменте от этого тягучего, накатывающего волнами восторга, когда пульсация внизу заставляет поджимать пальцы на ногах от удовольствия? Как не плавиться от мягкого «расслабься, Гермиона», сказанного слегка рокочущим полушёпотом? Не вздыхать на грани стона, когда колючая щека проходится по нежной коже шеи и плеча. Гермиона вывернулась из его рук, нависла сверху, стоя на четвереньках. Лицо Люциуса, всё ещё слегка сероватое от стресса, сейчас приобрело почти здоровый румянец, черты, сведённые напряжением от неосторожно брошенной фразы, немного разгладились, и в целом он выглядел почти довольным происходящим. Настолько, насколько может выглядеть человек, чья жена третий месяц занимает палату в неврологическом крыле. Он не спешил что-либо делать, наблюдая за метаниями Гермионы. Медленно поднял с постели руку, огладил талию, спустился к бедру. Невидимые следы его прикосновений, настолько же бережных, насколько настойчивых, горели ещё несколько секунд. Гермиона неосознанно согнула колени и очнулась, только когда Люциус подался вверх бёдрами, дразня припухшие складки половых губ. Охнула, прикрывая в блаженстве глаза и приземляясь на предплечья, поставленные по обе стороны от головы Люциуса. Тот сдул упавшие на лицо кудри, обхватил свободной ладонью затылок и заставил приподнять лицо, чтобы было удобнее целовать. Нет, эти ощущения Гермиона не променяла бы ни на что: кожа к коже, смешивающиеся дыхания, хаотичные, но осторожные касания, направляющие, убеждающие, сталкивающие в пропасть. Она пробежала кончиками пальцев по линии роста волос, очертила высокий лоб; оторвавшись от губ Люциуса, коротко поцеловала под ухом, прикусила кожу от избытка чувств. Приподнялась, упёрлась ладонью ему в грудь. Господи, какой же он красивый, когда так горят серые, обычно холодные, глаза, когда всегда аккуратная укладка находится в беспорядке, когда он выглядит человечным, досягаемым. Какая же она сама дрянная, искажённая, неправильная. Вот в этот самый момент — порочная, предающая все свои высокие моральные принципы, клятвы и врачебную этику. Но разве можно устоять перед этим ощущением заполненности, перед ощущением принадлежности, нужности, желанности, когда на тебя так смотрит твоя мечта? Тяжело дышит, слегка сводит брови — не от страдания, от блаженства. Отдаёт тебе контроль, хотя явно хотел бы перевернуть на живот и вдавить в постель. Гермиона сморгнула так и не оформившуюся слезу в уголке глаза, медленно двинулась вверх-вниз, держа ладонь над солнечным сплетением мужчины. Она сама — ей нужно забрать хотя бы часть вины, о которой он говорил вчера: что не заметил, не уследил, не сберёг. Остался равнодушным к своей женщине. Пусть будет хотя бы иллюзия, что это не он её испортил, заставил попрать социальные и не только нормы — что это она сама заманила, окрутила и сдвинула границы допустимого. Пусть у них будет ещё хоть полчаса до возвращения в привычные, набившие оскомину рамки псевдорабочих отношений. Полчаса на ускоренное сердцебиение, на учащённое дыхание, на глухие стоны, закушенные губы. На ощущение жизни, от которого Гермиона отвыкла. На попытку забыться и забыть. Люциус, до определённого момента позволявший ей верить в собственную инициативу, очевидно пресытился полупассивной ролью, потому что Грейнджер, прикрывшую глаза в блаженной истоме, всё же ждало падение лицом в постель и ощущение веса сверху. Она попыталась свести колени, но на ягодицу неожиданно хлёстко приземлилась чужая ладонь, заставляя вздрогнуть и растечься бескостной массой под весом навалившегося следом тела. С ягодицы ладонь перетекла выше, властно провела черту по впадинке позвоночника, помассировала переход шеи в плечо, а затем собрала кудри в хвост и потянула немного назад. У Гермионы потемнело в глазах. Она выгнула спину на выдохе, подставляясь, но вместо желанного проникновения получила лишь поглаживание от входа влагалища к анусу. Слишком мимолётное, чтобы удовлетвориться им, слишком острое, чтобы не потребовать большего. — Люциус… — попросила она на выдохе, упираясь ладонями в белоснежную ткань, — возьми меня, пожалуйста… Его смешок она скорее почувствовала, чем услышала: невозможно было разобрать что-либо за шумом крови в сосудах височной кости, за сбитым, загнанным дыханием подчинённой его воле жертвы. Люциус подвинул своим коленом её бедро, заставляя развести ноги шире, опустился на локоть около плеча, продолжая удерживать кудри крепкой хваткой, и неожиданно осторожно толкнулся внутрь, выдыхая сквозь зубы. Он вообще был на редкость молчаливым что ночью, что сейчас, с утра. Гермиона скорее предположила бы по его виду, что он из той породы людей, которые не сдерживаются во время постельных игрищ, но Люциус, очевидно, не любил удовлетворять чужие ожидания там, где мог удовлетворить свои. — Так? Восхитительное контролируемое натяжение волос, мерные глубокие фрикции, упоительное ощущение защищённости из-за накрывающего её тяжёлого тела, горячая широкая ладонь, скользнувшая к трущейся о простынь груди, и эти низкие чуть хриплые нотки, в которых был весь Люциус… Гермионе хватило нескольких секунд, чтобы в попытке что-то ответить открыть рот и с громким стоном шагнуть за край. — Господи, Люциус… Господи… — забормотала она в экстазе, хватаясь за столбики деревянного изголовья и стискивая их в руках, пока жар, взорвавшийся в ней, как умирающая звезда, растекался под кожей. Ещё несколько ускорившихся фрикций спустя она почувствовала, как ощущение заполненности исчезает, а на спину и поясницу падают вязкие тягучие капли. Самое время для новой порции ненависти к себе. На прикроватном столике взвизгнул пейджер. Гермиона уткнулась лицом в подушку и обхватила её руками. — Полчаса на душ и кофе. Я отвезу тебя, — сказал её спине Люциус, ложась рядом и соединяя пальцем капли спермы. Гермиона только кивнула. Она понятия не имела, как теперь взглянет в полубезумные глаза Нарциссы на утреннем осмотре, как объяснит Снейпу, почему не явилась раньше, как столкнётся с Драко в клинике и поздоровается как ни в чём не бывало. Понадобилась всего пара движений, чтобы подползти поближе к Люциусу и уложить голову ему на плечо. Гермиона потянула воздух носом — едва уловимый шлейф морского парфюма мешался с терпким запахом мужского тела — и повела головой вверх, кончиком скользя по чужой коже. Смежила веки. Что ж, у неё хотя бы есть эти полчаса.