И никаких слов...

      Олег Серёжу бесил невероятно. Раздражал до зубовного скрежета. До белого каления доводил одним своим видом. Для него весь Олег был одним сплошным «слишком». Слишком яркий, слишком бурный, слишком живой, будто специально подчёркивал свою непохожесть на унылую и откровенно мрачную обстановку детского дома.       Волков ворвался в его жизнь смертоносным торнадо, не давая покоя ни на минуту, оставляя за собой след из разрушенных укладов прежней жизни и громкого смеха, хриплого от курения. Он не оставил равнодушным никого — даже воспитательницы были в восторге от этого обходительного и галантного юнца с гитарой наперевес — и лишь Серёжа старался себя убедить, что на нового соседа ему чихать абсолютно. Он только фыркал в сторону Олега да глаза закатывал, стоило тому окликнуть своего рыжего соседа или встретиться с ним взглядом. Сам Волков не вполне понимал, чего тот так щерится в его сторону, но и не возникал особо — старался лишний раз веснушчатую бестию не трогать, как бы тот чего не вычудил.       А тот чудил. Незаметно порой и для самого себя, Серёжа иногда украдкой заглядывался на Олега — ну просто глаз оторвать не мог. Наблюдал иногда за ним, когда тот стоял у открытого окна, смакуя свои вонючие сигареты и задумчиво глядя куда-то вдаль. Серёжа порой ловил себя на мысли: «Интересно, куда он там смотрит? Что пытается разглядеть?» И только глубокий курильщицкий кашель Олега вырывал Разумовского из кратковременного забытья, заставляя густо покраснеть и, отгородившись от мира стеной из своих длиннющих рыжих волос, смущённо опустить голову, пряча взгляд и создавая видимость бурной деятельности — как будто не он только что заглядывался на соседа, занятого своим незамысловатым делом. Серёжа был до мозга костей эстет: как Да Винчи в своём шестнадцатом веке выглядывал в дыму силуэты, служащие вдохновением для своей восславленной в веках живописи, так и Разумовский силился рассмотреть в сизых облачках нечто прекрасное. В итоге он видел только широкую, чуть сгорбленную спину Олега, его подрагивающие от напряжения плечи, встрёпанную короткостриженную шевелюру, да небо за окном — когда затянутое тучами, когда раскрашенное причудливыми красками заката. Волков позволял себе курить прямо в комнате изредка — только поздним вечером, переходящим уже в ночь. Это чтобы менты на улице не поймали.       Олег как будто нарочно всё время тёрся где-то неподалёку. Его рыжий сосед мало куда выходил из комнаты, а если и выходил — то в девяноста девяти процентах случаев рядом оказывался этот… Ну, дурень этот, выражавшийся периодически на своём родном, непонятном для Серёжи языке. Этот несносный дурак, вечно попадающий в разного рода движухи и стабильно набивающий шишки да синяки.       Серёжу бесила эта суперспособность Волкова — переносить весь жизненный пиздец с улыбкой. Когда Олега отмудохали толпой на улице — за каким-то хером он полез в драку с подозрительного вида пацанами, докопавшимися до нестандартного имиджа Разумовского — он, сидя в кабинете фельдшера, шипя от боли, терпя обработку боевых ранений резко пахнущим медицинским спиртом, умудрялся улыбаться и периодически шутить. Шутил он, по правде сказать, весьма погано, и, на удивление, его дурной низкий юмор вызывал улыбку — этот факт Серёжу тоже бесил.       Серёжу бесили собственные навязчивые мысли, многие из которых захватил невыносимый Волков. Его хотелось прогнать прочь из собственной головы как можно скорее, утопить, как нежеланного щенка, выкинуть. Наглый — он ведь даже за аренду не платил, а уже как будто прописался там, в черепной коробке под огненной шевелюрой, и бессовестно хозяйничал. Постоянно перед глазами — чужие покрытые царапинами руки, перебирающие старенькие дребезжащие струны ненавистной гитары, украшенной наклейкой с изображением какой-то неизвестной Серёже симпатичной девушки. Постоянно — глаза чужие, уставшие, с хулиганским прищуром. Постоянно — улыбка, в уголке которой смолит неизменная «Балканская звезда», копеечная и совершенно отвратительная. И постоянно на собственных веснушчатых щеках — румянец, которому позавидовал бы любой помидор. От этого Олега в голове было не скрыться, не спрятаться — преследовал по пятам, как натасканная ментовская ищейка. Хоть в запой уходи, ей-богу!       Серёжу бесила робость, которая его одолевала всякий раз, когда Олег смотрел в его сторону, когда говорил с ним, когда присутствовал рядом. Да ну ведь не может быть такого, чтобы это недоразумение так легко и просто могло вогнать его в краску. Но ведь это происходило каждый раз — такой стабильности, кажется, Разумовский не наблюдал ни разу за свою короткую жизнь.       Серёжу бесило пение Волкова, звучащее каждый вечер прямо под окнами родного детдома. Его бесил пресловутый Цой в компании Бутусова, Кипелова и ещё множества популярных певцов, звучащий сквозь голос Олега в сопровождении аккомпанемента его потрёпанной временем гитары. Бесили текста, сами собою засевшие в голове, заставляя иногда Разумовского напевать себе под нос, что любовь — это не шутка и что бедняге-полковнику никто, блять, не пишет.       Серёже было страшно, когда Олег, вернувшись однажды пьяным вдрызг под покровом ночи, без остановки смеялся и рассказывал о том, как он хотел с ним подружиться, а вместо ответного человеческого тепла натыкался на фантомные иголки ощетинившегося ежа. Рассказывал невнятно и бессвязно, но суть донести смог: «Ты, мол, чего такой злой? Я ж к тебе со всей душой… И вообще, ты мне нравишься, еблан, понял?» Осознание пришло очень быстро. Это разящее на всю комнату перегаром полубессознательное тело на соседней койке — единственное, которое не пыталось специально поддеть больные места, а просто хотело найти общий язык.       Страшнее стало, когда после этой ночи Олег от него наконец-то отступился. Он больше не маячил рядом назойливым пятном, не улыбался ему, не смотрел на него обеспокоенно, пытаясь забраться прямо в душу и понять, что же там творится, за этими полными страха голубыми глазами. Серёжа тогда почувствовал, что что-то важное уходит прямо из рук, летит под откос неуправляемым составом, грозясь утянуть за собой и его самого. И тяжелее было оттого, что из головы не уходил этот образ, что так тяготил воображение своим постоянным присутствием.       Апогей этой внутренней бури случился, когда, протискиваясь сквозь тёмные дебри тревожных мыслей, в голову Разумовского закралась безумная идея. Она юркой крысой проскользнула прямо в тот центр мозга, который отвечал за немедленное исполнение самых дурацких и рискованных затей. Это, знаете, когда осознаёшь всю абсурдность, но глубоко плюешь на все возможные негативные последствия, желая скорее узнать, что же произойдёт, осуществись этот план в действии. Момент был очень подходящий: Волков, как это обычно бывало пятничными вечерами, собрался со своей компанией за банкой пива, картишками и гитарой в сопровождении задушевных разговоров. Как всегда — прямо под окнами, не боясь, что воспиталки выйдут и раздадут всем пиздюлей за столь аморальные действия на территории детского учреждения. Выследив Олега, Серёжа поспешил снизойти к нему и позвать "помочь" или "поговорить" — сам ещё не до конца определился, под каким предлогом будет выдирать его из компании.       Лестничный пролёт рыжий вихрь в потасканном свитере преодолел в пару мгновений: торопился очень, пока запал решимости не угас и голос здравого смысла не утянул его обратно в комнату, чтобы продолжить сычевать в одиночестве, заживо съедая себя бесконечным потоком угрызений дуэта из совести и тревоги. На улице в это время прохладно, но Серёжа, подлетев к знакомой фигуре, мгновенно почувствовал исходящий от поддатого тела жар. Несколько секунд прошли в молчании, разрезаемом гоготом ребят неподалёку и звенящим молчанием, повисшим между этими двоими. Вопросительный взгляд Волкова, как прицел снайпера, создавал впечатление, что одно неловкое движение спровоцирует точный выстрел прямо промеж глаз — наповал. Но Олег молчал. Даже почти не двигался. Гитару у него утянул кто-то со стороны — раз уж хозяин занят, то музыку продолжит кто-то за него. Отдышавшись, Серёжа произнёс тихое "Отойдём?" без лишних объяснений. Их Олег и не потребовал — по первому зову направился следом за Разумовским, сохраняя всё то же гробовое молчание.       Они остановились прямо за углом, где никого не было, но всё ещё слышались голоса ребят, затянувших нестройным хором под гитару "Я пытался уйти от любви...". Очень своевременно, ситуация прямо подходящая. Пытаясь собраться с мыслями, Серёжа сам себе улыбнулся, глядя себе под ноги. Волков продолжал выжидательно на него смотреть, скрестив руки на груди — даже не закурил, вот как сосредоточен.       "Я хочу быть с тобой!" донеслось из-за угла, где осталась шумная компания. Серёжа поднял голову, обратив взгляд на Олега, будто надеясь, что тот поймёт всё без слов. Он хотел сказать ему очень многое и даже прикинул, как будет произносить эту глупую и не очень связную речь, стоя перед Олегом, словно на эшафоте в ожидании взмаха топора, произведённого опытным палачом, но в этот момент все слова, словно прошлогоднюю листву, смело незримой метлой старательного дворника. Несколько секунд, по ощущениям, растянулись в целую вечность, прежде чем Серёжа сделал пару несмелых шагов к Олегу, сокращая расстояние между ними до мизерных сантиметров, а после и вовсе ликвидируя незримую стену, утыкаясь лицом в потасканную кожанку, пропитанную запахом табачного дыма и — совсем немного — одеколона. Молчаливым ответом послужили чужие руки на собственных плечах, так же несмело обвившие, словно тёплое одеяло.       И никаких слов не понадобилось.