Разорванное небо

      Почти идеальная чистота царит во всей квартире, кроме этой конкретной комнаты. Здесь каждая вещь не на своём обычном месте, всё разбросанно, что-то даже разбито и порвано. Чонгук злится. Он расстроен, настолько, что мог бы ударить своего парня, но рука у него никогда не поднимется. От того Чон и бесится ещё сильнее. Сокджин, сидящий перед ним, раздражающе спокойный, такой тихий, без какой-либо яркой эмоции. Он просто смотрит и абсолютно ничего не говорит.       — Расстаться? Как-то слишком уж легко ты об этом сказал.       Чонгука трясёт. У него покраснели глаза, губы дрожат. На Джина ему хочется только кричать, ни бить посуду, ни выбрасывать из окна вещи, а срывать голос. В груди, будто объятое жутким пламенем, отчаянно бьётся сердце, но Гук не знает ни одного способа успокоить себя, чтобы прекратить это. Больно, обидно. Сокджин ничего не объяснил, вернулся с работы и поставил перед фактом. Никаких вводных. Одни лишь сухие слова.       — Какого чёрта? Я что-то сделал? Скажи же, — размахивает руками парень. — Ты разлюбил меня, да? Если так, то я должен знать. Мне нужна причина, Сокджин.       Полная форма имени, ранее используемая лишь в определённых обстоятельствах, слетает с уст чересчур тяжело. Ким слышит, как хрипит голос парня, видит, как тот ломается изнутри. А у самого словно гноящиеся раны в лёгких, не позволяющие вздохнуть и сказать хоть что-то. Отвращение. Сам себе противен. Остаться с Чонгуком на всю жизнь, встретить старость, ругаться из-за того, что вовремя не постирал полотенца — всё, чего он всегда хотел. И до сих пор бы желал, не будь всё так.       Таких людей, как Чонгук, не любить, да просто не испытывать к ним симпатию, хотя бы дружескую, невозможно. Он такой уютный, пусть и порой требовательный, что Сокджин только и думал о том, как бы удержать этого парня рядом. Чон показал каково быть нужным и при этом нуждаться в ком-то в ответ. Семь лет назад, мальчишка, как и он сам, только-только закончивший школу, своими заботой, забавным вспыльчивым характером и искренней чистой любовью, будто подарил ему второе дыхание. Закончить такие потрясающие, необыкновенные отношения — изменить самому себе и своим чувствам. Сокджин испытывает именно это. Разумом он рвётся к Чонгуку, намеревается обнять его и просить прощения, а другой, тот Джин, что смог произнести те самые слова о расставании, спокойно сидит в кресле, закинув ногу на ногу.       — Хочешь оскорбить меня? Вперёд. Ударить? Да пожалуйста, вот он я, не смею сопротивляться, — Сокджин разводит руки и сдавленно так смеётся, будто не говорит, а всхлипы сдерживает. — Поводов для разрыва мне достаточно, но я не вижу причин озвучивать их тебе, поэтому будь так добр, давай закончим уже этот унылый разговор.       — Сам то себя слышишь? Не видит причин он, то же мне… Эгоист, вот ты кто, — не выдержав, Чонгук бросается на парня, хватает его за футболку и тянет на себя, вынуждая подняться с кресла. — Если больше не любишь меня, так скажи напрямую. Нахрена устраивать спектакль?       Сокджин опускает взгляд, не имея сил держать зрительный контакт. Напускное равнодушие даёт трещину, когда младший произносит это роковое если не любишь. Чёрт. Брюнет почти сдаётся, более ранний разговор с человеком, имеющем чрезмерно большое влияние, растворяется, меркнет на фоне громких слов и вспышек молний в глазах напротив. Сокджин хочет сказать всё, о чём думает, что скрывает, чего опасается, но младший не позволяет произнести и слова.       — Для других вечно строишь из себя хорошенького, чуть ли не в задницы всех целуешь, а я, что, недостоин? — у Чона искажается лицо, боль и разочарование уродуют его, выворачивая наружу нечто абсолютно неприятное, то, что парень подавлял в себе. — Хочешь сказать, что твоё нынешнее отношение ко мне — истина? Вот такими глазами ты все эти годы смотрел на меня? Ни за что не поверю. Я знаю, что ты любишь меня, и уверен, мой хён никогда бы не стал вести себя так со мной без причины…       — Замолчи.       Сжав челюсти, Ким шипит сквозь стиснутые зубы. Всё внутри него клокочет, подобно бурлящему потоку. Чонгук кричит и кричит, давит своими речами, бьёт в самые уязвимые точки. Продолжать Джин больше не может. Ещё немного, и вся былая сдержанность станет ничем.       — Ты боишься одиночества, от того и подстраиваешься под других, стараешься со всеми быть весёлым и добрым, хотя сам с трудом выносишь находиться в больших компаниях. Я всегда всё знал, — Чонгук не выдерживает, сдаётся, — всегда… Я любил тебя задолго до того, как ты обратил на меня внимание, даже понимая, что мы не судьбоносная пара. Хён, ты нужен мне. Злой, когда в утро выходного дня шумят соседи, уставший после работы, милый и сонный после горячей ванны, развратный и громкий во время секса. Я люблю тебя даже в моменты, когда ты забываешь вытащить бельё из стиральной машины, неужели этого недостаточно? Неужели я так плохо показал, насколько дорожу тобой, что у тебя пропали чувства?       — Да замолчи ты уже, слушать это больше не могу, — срывается Джин. — Говоришь, что всё знаешь? Так сильно уверен в своих и моих чувствах? Чонгук, ты… Ты просто… Не оставляешь мне никаких вариантов, кроме как указать, насколько ты наивный.       Он хотел уйти, оставив о себе худшие представления. Расчитывал остаться неприятным воспоминанием, которое, всплывая в памяти, вызывало бы стыд, но Чонгук обрубает эти намерения в зачатке. С ним только прожить целую жизнь, а может и несколько подряд. Сокджин ломается, поднимает белый флаг, признаёт поражение перед калосальными чувствами младшего.       — Вероятно, я дерьмовый человек и самый худший кандидат на парня, который может быть с тобой, раз судьба расставила всё подобным образом.       Сокджин смеётся. Прикрывает ладонями лицо и заливается смехом, таким звонким, но как будто пустым. Плечи его дрожат, эмоции сбиваются в одну сплошную массу, застрявшую где-то в груди тяжёлым грузом. Смотря на него, слушая, Чонгук лишь раздосадованно молчит, не решаясь что-либо произнести.       — Мне эгоистично хочется остаться рядом с тобой, Гук-а, но я не могу. Знаешь, я… Так сильно любил тебя, что забыл об очень важной вещи, — вздыхает, пряча что-то очень сокровенное, ноющей болью расползающиеся по всему телу. — Нить. Она появилась, Чонгук. На моём мизинце появилась та самая нить… И я не могу ей противиться.       Младший теряет дар речи. Голос Джина удручающе тяжёлый, чрезмерно эмоциональный и такой отчуждённый. Именно сейчас, видя его в этом самом состоянии, Чонгук осознаёт, что всем увиливаниям конец. Сокджин не притворяется. И пусть недосказанность всё ещё ощущается, брюнет молчит. Уж лучше так, чем вовсе без каких-либо пояснений. Тем более, что подтекст парню более чем ясен.       — Моё такси подъехало, — проверяет уведомления на своём телефоне.       Накинув местами затёртую кожаную куртку, Ким вынимает из её кармана ключ и, аккуратно, словно сохраняя в этом жесте привычную их отношениям нежность, берёт руку Гука в свою. Он кладёт связку на ладонь парня, коротко посмотрев тому в глаза. Это конец. Точка.       Не нужно никаких красивых фраз, потрясающих эпитетов и прочего, чтобы описать насколько тяжело Сокджину даётся шаг за порог их некогда общей квартиры. Сердце рвётся на части, но он попросту не может по-другому. Между ними не существовало особой связи, однажды, то, что произошло, обязано было случиться.       — Так ты… Чувствуешь это к нему? — хрипит Чон, на мгновение задерживая старшего в дверях.       — Да, и это удивительно, — отвечает Джин. Улыбка неосознанно возникает на губах, а разум рисует образ кудрявого миниатюрного парня из его актёрского состава, лицо которого всегда одновременно и хмурое и милое. — Я хочу гореть, разрываться на куски, становиться пеплом, когда вижу Юнги. Вся моя сущность желает его. Я… Мне жаль, Гук-а, но моё сердце бьётся теперь только рядом с ним. Бороться за нас я больше не смогу.       Хлопок. Дверь закрылась.       Чонгук пустым взглядом осматривает опустевшую прихожую. Руки дрожат. Ключи впиваются зазубринами в кожу ладоней, когда он сжимает их. Собственная красная нить, обжигает мизинец. Парень с искренним разочарованием прикрывает глаза, облокачивается спиной о стену позади себя и, горько так, с болезненной усмешкой шепчет:       — Ты и не хотел бороться, придурок.