дождь здесь ничем не пахнет

она ничего и не говорит, поэтому наоя только смотрит. волосы тоджи секутся на концах, не достают даже до середины шеи, а на боковых сторонах лица сильно сохнет кожа – тоджи то и дело почесывает шелушинки. вольная жизнь сказалась на ней хуже, чем вольерная. наоя приосанивается в своем меховом манто, кривит губы в красной помаде. красивая. тоджи молча идет рядом с ней ссутулившись, сухой ветер залетает ей под расстегнутую тонкоперую куртку. по канону, в ее пальцы напрашивается сигарета – но тоджи не курит. тоджи не делает ничего, что ее не прет. – как будто мы не на той стороне улицы, – щебечет наоя, заглядывает в карту на телефоне, пока тоджи смотрит ей через плечо, чтобы принять участие. ее обмороженный нос течет и она подтирает его обмороженными пальцами, которые не слушаются ее.  наоя задумывается на мгновение, холодно ли у тоджи под одеждой. холодный ли у нее живот, и спина, и грудь. у самой наои по спине течет река пота – погода не для демисезонной куртки, но и не для меха. странная погода середины ноября.  тугой вельветовый ободок выжимает из мозга наои фреш. – нам надо перейти.  *** так наоя выплачивает задолженность по кредиту тоджи – один скан карты. кожа чешется под колготками и высокими сапогами в моменте считки, но наоя терпит, только дергается слегка. тоджи сидит на соседнем стуле – руки между колен, взгляд нацелен прямо и пусто в лого банка за молодой работницей. тоджи весь день молчит, но она всегда молчит рядом с наоей, рядом со всеми зенинами после смерти наобито – но после смерти наобито она остальных и не видела толком.  после смерти наобито она толком не видела ничего, кроме блэкаутов и тухлых луж под своим лицом – нелюбимый дядя подсовывал нелюбимой племяннице непыльные работы в дань памяти любимому брату. тоджи была неплохим стрелком и очень плохим торчком – как итог последнего пункта, стрелком она тоже стала так себе. дрожание ее пальцев было удобным лишь при дрочке пизды наои. нелюбимая тетя подсовывала любимой племяннице свое тело – как сендвич с холодной курицей.  наоя кидает косой взгляд в сторону, когда тоджи нужно подписать какие-то документы, доказательства ее временной свободы – из золотой клетки в клетку собачьего приюта и долговых ям. тоджи после этого устало выдыхает, будто мешки таскала, упирает взгляд в потолок, откидывается на спинку. единственная ассоциация с ней сейчас – капризный, неусидчивый ребенок, дожидающийся мать с кератинового выпрямления волос. наое жалко ее так, что колет сердце и намокает в трусиках. она прощается с молодой работницей, улыбается ей, делает легкий поклон и почти тащит тоджи за рукав, говоря «пошли». перед выходом поправляет свою помаду, достает складное зеркальце – в его углу отражается тоджи тоже. тоджи улыбается и льнет к ней, обнимает ее со спины, прижимает руку к животу – большой палец под поясом ее юбки. наоя шипит «мы еще не вышли», но нельзя сказать, что ей не нравится.  тоджи прижимает сухой, режущий поцелуй к матовой скуле в пудре. наоя пахнет, как взрослая женщина.   *** тоджи отогревает себя чаем – его она варит в турке. наоя отказалась от отогрева, наоя лежит на дурно пахнущей от древности софе, покрытой ее уличным манто, считает желтые пятна на потолке и молит бога, чтобы никакие жуки не попались ей на глаза – она просто начнет кричать.  тоджи садится рядом, поджимает одну ногу под себя, вторая стоит на холодном полу. ее пальцы багровые, будто цветы пиона. она греет руки об кипяток в большой кружке, и наоя тычет ножкой под ребра тоджи, привлекая к себе внимание. кипяток от этого плещет через края, но никого не ранит. трусики наои отодвинуты за левую складку больших половых губ. наоя течет еще с банка – прозрачная дрожащая смазка, прилипшая к ластовице, напоминает ту, что продается в тюбиках.  – мне холодно так лежать. голый мокрый участок тела.  тоджи делает глоток, пока пялится в центр событий перед собой. у наои пухлая и бритая, в мурашках. очень маленький клитор, почти не видно – возможно, из-за этого пониженная чувствительность. пониженная чувствительность не мешает наое ойкнуть, когда она представляет рот после горячего питья на своей пизде в этом холоде, а через секунду проживает это в реальности. тоджи всегда дышит очень тяжело, когда ей нализывает – хронический насморк. она старается хорошо, закрывает глаза, держит наою под мягкими, рыхлыми бедрами. наоя не толстая женщина, и большая жопа ее красит. талия у нее все та же, что была в двадцать, но на животе шрам от кесарево. язык тоджи не касается органа, рожавшего новых зенинских швалей – благослави господь современную медицину. язык тоджи касается больших сисек, которыми эти швали были выкормлены – но об этом она просто не думает. по факту, не то, чтобы ее это сильно ебало. она лижет грудь и сосет соски, мнет сиськи в своей руке – наоя сомневается в чистоте ее ладоней, она не помнит, заходила ли тоджи в ванную после улицы. миллиарды бактерий не успевают построить колонию на ее белой, аспириново-белой коже – тоджи их ест, тоджи лижет их, тоджи топит их в слюне, пахнущей, как черная заварка.  наоя едет с катушек. бра все еще на ней, сиськи вывалены за пределы кремовых чашек в кружеве и пайетках. юбка миди задрана на живот, но все время скатывается вниз, а тоджи в футболке и длинных штанах, об которые спотыкается. тоджи недавно исполнилось 22. когда наое было 22 она, если честно, не помнит, что делала – вернее, всем из того, чем она была занята в то время, она могла бы быть занята и в 21 и в 23, и в 30. дом, ребенок, рестораны, отпуск, шоппинг, дом. типичная жизнь наседки – ни одной вещи, что ее не устраивала. у нее не было любовников, наобито иногда ебал женщин на стороне – ей неинтересны были скандалы. он кормил ее, дарил подарки, обеспечивал жизнь, которую можно легко назвать превосходной. он мог бы даже бить ее, она бы не возникала – но он ее не бил.  тоджи существует странно, если ее оценивать взглядом домашней жены. беглянка, бродяжка, убийца, амфетаминщица – дикая жизнь черной кошки, что спит по подвалам, только в человеческом обличии. тоджи не приучена к финансовой грамотности, к построению отношений, к нахождению друзей – тоджи социопат и у нее маленькие вздернутые соски, ребра, обтянутые кожей, глубоко посаженные глаза. наверное, ее язык способен связать узел из вишневого черенка, но не способен создать беседу. тоджи умела стрелять, сейчас она ничего, наверное, не умеет, кроме того, чтоб лизать пизду. но это кайф – она любит лизать пизду. по крайней мере, больше, чем сосать. слава богу, наобито не видел в ней того, что видит в ней наоя. тоджи тянет футболку вверх по чужой указке и ладонь с маникюром фисташкового оттенка наконец касается ее кожи – на животе горячая, грудь горячая, и спина горячая и в поту. наоя прижимается вплотную, дышит в рот, умоляет тоджи раздеться полностью – тоджи едва не язвит, что замерзнет насмерть, но пререкаться с тетенькой дело гиблое, особенно после закрытия долга. они голые, тоджи лежит на ней, тоджи трется об нее, пока не намокнет хотя бы мальски – наоя стонет от ее жара, царапает ее плечи, лижет ее за ухом, кусает не особо выраженные бицепсы на очень худых руках, сосет тонкую цепь, что маятником раскачивается над ее лицом. у тоджи немного шершавый лобок в коротких волосках, черные пенечки, два-три дня после хуевой бритвы. нежную кожу наои периодически царапает, как наждачкой, но мокрое, и теплое, и мягкое перекрывает это ощущение – спустя несколько минут тоджи создает блестящую дорожку на ее ноге, как улитка.  может, это тяга к молодости. тоджи выглядит анемично, и из ее тела не вышло бы выжать кровавую омывальницу, как для графини баттори. касания молодого тела насыщают наою – но она врет себе, не признавая факта поздней весны, своей первой влюбленности. она думала, чувство дома, что дарил ей наобито, было настоящей и крепкой любовью – не чета тому, что проживает большинство, не нашедшее своего берега, молодое и глупое, обреченное.  вот он, всамделишный берег наои – непостижимо замызганная квартирка, липкие полы, чужая липкая пизда на ее ноге, липкие поцелуи, комки туши, слишком тяжело ощущающиеся на ресницах. тонкие губы тоджи смешно выглядят в смазанной помаде ее тети, а наоя выглядит смешно, размазанная по вонючей софе, тонким слоем, как теплое масло.  но когда кончаешь, все в мире кажется тебе правильным.  она все еще пытается отдышаться, все еще хочет большего. тоджи говорит ей «момент», поднимая палец, что-то печатая в телефоне, пока наоя чуть-чуть дрожит и зачем-то тянет поближе скинутую черную футболку своей племянницы. пахнет дезодорантом и отсутствием стирки. может, стоит ее украсть, но это что-то из разряда совсем уже подросткового.  – тоджи, кому ты пишешь?  но тоджи хмурит брови, сдерживаясь, чтоб не махнуть рукой и не сказать «заткнись». тоджи очень тупая девочка.