акт свободного выбора

Эта хуйня начинается почти сразу после суда. Игорь, к своему удивлению, не отстранен, и продолжает ебашить за двоих, троих, а то и пятерых; после массового гомицида нехватка кадров в отделе ощущается жёстко. Дубин шутит, что лучше бы их выгнали нахуй, чем оставили работать в такой запаре; Игорь подбадривающе треплет его по плечу. Им всем пиздец как несладко. Теракты, тем более серийные, в Смольном очень не любят, а в обществе справедливо не прощают, особенно когда причина так вывернута, мол, вся резня из-за одного мента, — хотя объективно для терроризма не бывает причин, бывают лишь поводы. Но это уже неважно. Важно, что их отдел сейчас ебут со всех сторон, а в окошки между еблей отдел сплёвывает малафью и пытается расследовать: теракт, помимо резонанса, стабильно приносит с собой всплеск криминала. Надо думать, искать, ловить. При успехе — повторить цикл со следующим делом. Игорь подшивает одно к другому, пятое к третьему и думает, что вот-вот ебанётся. Или инфаркт ёбнет. Его или Димку. Они на два рыла высасывают за смену литра четыре чёрного; столько нельзя, наверное. Но им удаётся. Игорю даже нравится себя гробить, это хотя бы честно; Игорь пиздец как виноват и, если не упахиваться до усрачки, вина его сожрёт; за дядь Федю и много кого ещё. Хотя руки чистые. В том смысле, что крови гражданских на них нет. Многочисленных побитых уёбков Игорь за людей не считает. Он становится злее; они все. У Димки промеж бровей залегает строгая морщина. Игорь чувствует себя виноватым и перед ним; Димке рано так взрослеть. Но гнать его домой Игорь не может: они и так нихуя не успевают. Блять. Игорь трёт вечно ноющий лоб. Боль в башке уебански слабая, давящая и непроходящая. Игорь жрёт обезболы на завтрак. Завтрак — это условно, плавающий прием пищи; с их графиком завтраком бывает и обед, и поздний ужин, — тут уж как повезёт. Дома Игорь не жрал уже, кажется, месяц. Единственная сковородка однажды заняла стратегическую позицию в раковине и с тех пор, наверное, успела основать там биоценоз. Пох, не до того. Отмывать её и свою репутацию Игорь будет потом. Сейчас Игорю некогда. На фоне всей этой пиздопляски он даже сдвиг кукушки замечает не сразу. Хотя неудивительно. Он хуёво спит, хуёво жрёт и живёт в абсолютно ебаном темпе; когда в башке впервые возникает новый голос, Игорь не помнит, а, когда всё-таки замечает, списывает на хронизировавшуюся усталость; реально бывает же. Тем более, голос появляется редко, не заёбывает, говорит мало и Игорь не помнит, что, но явно какую-то чушь; Игорь не прям слушал. Он, может, и вообще бы никак этот голос не выделил, просто в какой-то момент голоса стало слишком дохуя. Он не говорил — больше подпёздывал, и был прям в мозгах и, по ощущениям, перманентно; это уже мешало, было очевидно не ок. Игорь немножко в ок-не ок касательно бед с башкой теперь разбирался. После дела Разумовского он из интереса (только из него) прочитал кучу статей про психические вавки. Симптомы, виды, диагностику. У себя Игорь уже заподозрил было среднюю прогредиентную с параноидным синдромом; прогноз был неплохой, осложнялся только феноменальной скоростью прогрессии, но сайт в интернетике говорил, что всё решаемо, главное вовремя бежать к врачу, и Игорь уже собрался было в охоту на барбитуру (потому что без рецептов за её надо было ещё поебаться), но тут к слуховым псевдогаллюцинациям добавились истинные, зрительные. Образы, запахи. Игорь однажды проснулся до будильника и увидел у себя на кухне Разумовского. Того самого, который у него в руках остыл до комнатной. Но Разумовскому, видимо, на законстатированный факт собственной смерти было похуй; он стоял и шерудил у плиты. Колдовал над туркой. Чистенький, в рубашечке. Как в казино тогда, при первой встрече, ещё до всей хуйни с делом чд и вытекающими. Игорь закрыл глаза. Подышал по квадрату. Ущипнул себя за плечо. Показалось недостаточно больно; щипнул ещё раз, ногтями. Глюк не пропал. В хате пахло кофе и чем-то душным, как перед грозой. Глюковый Разумовский, не оборачиваясь, чиркнул спичкой. Конфорка зажглась синеньким. Игорь тоскливо подумал: ёбнулся. Заворочался, чтоб глянуть на часы; часы показывали пять с хуем. Игорь повернулся обратно к кухне. Разумовского там уже не было. Конфорочка не горела. Турка стояла на своем месте — там, где Игорь её вчера бросил. Всё, вроде, уже было норм. Но осадочек остался. И рос этот осадочек по принципу снежного кома. После того утра голос в башке начал вести себя как охуевший. Пытался спровоцировать на агрессию, включить в диалог. Игорь вычитал, что у шизов бывают винительные голоса и галлюцинации, индуцированные горем утраты; мастером психоанализа он, конечно, не был, но казалось очевидным, что если плясать от этого угла, если мыслить рационально и оценивать потери по релевантности, то кошмарить в посттравме его должен был точно не Разумовский. А в том и всех последующих глюках приходил именно он. Только он. Рыжий, блять, с этим своим водянистым взглядом. Когда-то давно, в том ёбаном казино, Игоря этот взгляд зацепил. И голос в башке в неуклонно учащавшиеся моменты приходов вёл себя, как последняя сука. Голос залез Игорю в подкорку. Голос раскопал дискредитирующую хуйню и теперь нашёптывал; это было как секс по телефону, только без телефона. Как будто мозговой имплант хольт-инка адаптировали под кибер-дрочильню. Голос пересказывал всю их интрижку от а до коленно-локтевой. Докидывал своего, налепляя воспоминания на подсмотренное с икс-видеос; качество напоминало охуенный дипфейк. Мыслеобразы в башке крутились, как батины кассеты с порнухой. Перед глазами в задроченной однушке органично существовал, подкрепляя сказки по телефону, несуществующий Разумовский. Очень, сука, правдоподобный. Игорь следил за тем, как он листает папки с наработками, перебирает вырезки, возится на кухне, и каждый жест был знакомым, достоверным; Игорь за год с хвостиком ничего не забыл. Или мозг уже наделал конфабуляций, а теперь талантливо его наёбывал. Игорь уже ни в чём не был уверен. Дальше молчаливых наблюдений он не заходил. Говорить с глюком было бы совсем клиникой. Самопроизвольные появления и самопроизвольные исчезновения были, в целом, в характере Разумовского ещё при жизни. Он приходил без предупреждения или внезапно наёбывал короткую смску и Игорь зачем-то к нему всегда срывался, и в короткие ночи, проведённые вместе, было странно и хорошо. Разумовский был весь какой-то противоречивый, мутный, и Игорю нравилось с ним спать по каким-то внутренним, неуточнённым причинам; нравились ноги и болезненно плоский живот. И запомнил его Игорь непостоянным, созависимым от одного-единственного человека, на тот момент официально неживого; эта хуйня, наверное, передаётся половым. Как триппер или сифак. У сифилиса же есть нейро-форма; вот, всё сходится. А к сбою в ментальной прошивке Игорь быстро привык. Адаптировался. Продолжил ходить на работу, раздавать пизды на задержаниях и красиво принимать еблом в пол. Из-за мультиков, к счастью, КПД не страдает. Ебучий голос в башке в рабочее время вёл себя прилично. Отрывался на отсыпных; выработанная схема дистанцирования впервые коротит, когда Игорь с суток откисает в ванной. Тело ноет, затылок раскалывается; Игорь откидывает голову на бортик, самоощущаясь недельной скоропостижкой: его физическое в мутной воде расползается киселём. Голос в башке втирает какую-то хуйню, типа, нельзя в таком состоянии в ванну, а то утонешь, сдохнешь, короче, пизда, гроб, кладбище, гроб. Игорь устало отмахивается: «заткнись». И, чтобы не задремать, садится. И оказывается лицом к лицу с трипом. Снова. Разумовский полусидит, облокотившись на бортик, в джинсах и расстёгнутой блузке. Игорь криво усмехается. В этом ёбаном фэнтези слишком много фансервиса. — Я ж знаю, что это наёбка, — говорит Игорь. Это мысль вслух, Игорь знает, что фата-моргана ему не ответит. Но Разумовский вдруг спрашивает: — И что? Он смотрит на Игоря прозрачными глазами и улыбается. Игорь хорошо помнит эту улыбку: уголками рта, еле заметную. Разумовский нагибается к нему. Вода издаёт органичный плеск, рукава намоченной блузки просвечивают, липнут к коже; Игорь смотрит на бледные руки и думает, что у его глюков охуенно проработанная динамика. Что это какой-то новый уровень пиздеца. Геймдев постарался. Разумовский говорит Игорю: — Я скучал. Он тычется указательным пальцем в яремную впадину и ведёт от неё по груди, животу, вниз, к паху; Игорь отвлечённо думает, что в Кащенко, наверное, кормят так себе. Палец Разумовского тем временем проходится ниже пупка, вдоль блядский дорожки, и скользит по члену. Член привстаёт. Игорь сквозь призму воды с тоской смотрит на него и на замерший на головке палец, кажущийся совсем белым. Разумовский над ухом хмыкает: «ты, я вижу, тоже». И обхватывает член ладонью. Проводит вниз, вверх. Снова вниз. Физически это ощущается как обычный хэнд-джоб. Психологически — как атака псиопов. Типа, задрочим противника и деморализуем насмерть, хз. Неважно. Игорь толкается бёдрами Разумовскому в кулак и, кажется, стонет. Когда-то он читал «бойцовский клуб» и было интересно, как со стороны выглядела та неэкранизированная сцена в лифте. Он почти проводит аналогию, когда Разумовский вдруг перехватывает член у основания, сжимает, потом сползает ладонью на яйца; мысли о Паланике вышибает нахуй. Игорь уже во всю подмахивает. Разумовский подключает вторую руку. Мнёт, гладит, параллельно жёстко отдрачивая; Игорь кончает с хрипом, проломившись в спине. Жопа неприятно съезжает по эмали. На воде всплывают разводы. Разумовский довольно ухмыляется. Игорь прикрывает глаза. Когда открывает, Разумовского уже нет. Глюк кончается вместе с эрекцией, оставляя его в остывшей ванне, заёбанным, наедине с экзистенциальными вопросами и всплывшей кончой. Голос в голове ехидно помалкивает. Слова тут, в общем-то, излишни. Во избежание повтора Игорь на следующий день выходит вне графика, в выходной. Под крышей отдела ощущается безопаснее; шиза таких финтов себе на публике не позволяет. За рабочим компом Игорь сидит мрачнее тучи и втыкает. Жёстко. Димка трогает за плечо, спрашивает: — Игорь, всё норм? — тут же поправляется: у них щас ни у кого не норм, долго ещё не будет, — В смысле, что-то ещё случилось? Димка пиздец внимательный. Очень чует любую хуйню; урождённый следак. Игорь щёлкает языком: — Ничё такого, дубина, забей, — и уходит к кофемату. Заодно — от ответа. Димка отличный кореш, но слишком душный и переживательный, чтоб ему всякую дичь рассказывать. Непременно заведёт, типа, сходи к мозгоправу, обязательно, Игорь, не силой же тебя вести; а Игорю в хуй не упёрлось. В его мозгах и так достаточно поковырялись; всё перебурокали, суки. Из-за этих раскопок прошедшее, пережитое и сто раз забытое сковырнулось теперь и кровит. Голос в башке смакует проёбы. Игорь его игнорит. За это платится. Скорее сладко, чем горько. Он просыпается на очередное ебливое дежурство, и утро встречает сидящим сверху Разумовским; проснись, бля, и пой. Как в старые-добрые. Разумовский смотрит из-под ресниц, полуголый, сочный, в том самом сраном азиатском халате; о, сколько раз Игорь его в этом халате драл. Не сосчитать. От одной мысли в животе теплеет. Ёбаный рот этого казино. Игорь закидывает руки за голову. Ебать глюк — ладно. Лишь бы не трогать. Неподтверждённая кинестетика — последнее, что удерживает его над пропастью дереала. Разумовский шепчет: — Доброе утро. — Ну, здравствуй, — хмыкает Игорь. Разумовский в позе наездника ему всегда казался особенно вкусным. Есть в ней что-то такое, охуенно скотское, возбуждающее. Доминация в условно нижней позиции, может. Разумовский ёрзает. Его задница, вполне материальная, упирается Игорю в утренний стояк. Разумовский убирает волосы за ухо. Наигранно дует губки: — Так и будешь лежать, как бревно? — Так и буду, — подтверждает Игорь довольным кивком. — Это ты у нас любитель рыбку съесть, так что уж давай сам как-нибудь. — Пошёл ты, — фыркает Разумовский. И хохочет, запрокинув голову. Игорю видно, как прыгает в такт смеху острый кадык, как подрагивают сексуально птичьи ключицы. Красиво. Разумовский и правда дальше справляется сам. Стягивает с Игоря домашние спортивки, трётся об хуй сначала через блядский халатик, потом ляжками, тощими, голыми; Разумовский под халатом вообще без всего, и от понимания этой хуйни Игорь прикусывает щёку до крови. Очень хочется выебать. Грубо, со шлепками яиц об задницу. Кончить внутрь, чтоб потом самому же вымывать пальцами; Игорь хорошо помнит, как Разумовский показушно хныкал, спокойно принимая в себя сразу три; почти ладонь. Если Игорь помнит, то хуйня в башке тоже должна. Пусть осмыслит. Хуйня на провокацию незамедлительно реагирует: в висках вспышкой СЗГ детонирует сцена в оперской гранте. Игорь чётко видит тот вечер: подворотня за углом на Рубинштейна, битые фонари, шаловливые ручонки айтишного светилы наебнули глонас. Игорь ебёт Разумовского на заднем, грубо, хуёво, как плечевую, намотав волосы на кулак, и похожим образом Игоря потом ебут на летучке: какого хуя, Игорёш, у тебя следилка одновременно с рацией поломалась? Игорь тогда сделал тупое ебало и пожал плечами: глушили, наверное. Расцарапанная спина ныла, как сука. Да, было время. После фосфеновой вспышки в мыслях и поле зрения пусто. Игорь промаргивается и видит: нихуя. Только он с крепким стояком посреди однушки, всё больше напоминающей блат-хату. Игорь говорит вслух: — Ты ёбаное динамо, в курсе? — это обращение наугад. Претензия адресуется голосу в голове. Игорь пока не понял, как работает проприоцептивное и сочетанное, зрительно-обонятельно-слуховое, какая там иерархия, кто ответчик, но интуитивно объединяет в некую цельную сущность; такая проблема легче проживается, когда её одна, а не две. Голос издевательски ржёт. Игорь думает: скотина. Он впервые чувствует какое-то смутное разочарование от раступки. Как торч на подъездной лестнице, выдернутый из гуд-трипа скорой помощью. И если продолжать аналогию, то в этой ролёвке с сексуальным уклоном Юля — за фельдшера-куколда, который занят своими делами на фоне. О ней сейчас напоминают только найт-коллы, редкие, малоинформативные. Неловкие. После волковских игрищ у них разладилось. Из зала суда выходили совершенно чужими. Как Ремарк и Гитлер на опыте первой мировой сделали диаметрально противоположные выводы, так и Юля с Игорем; не то чтобы Игорь унаследовал пироманию, просто Юля со своей либеральной хуйнёй потеряла берега, а Игорь, наоборот, их нашёл. На Ваганьковском лежало слишком много подтверждений того, что мразей надо мочить в сортире. Без соплей. Без жалости. Игорь малодушно жалеет, что не ёбнул Разумовского сам. Не было бы тогда белки, и этих уёбищных синющих глаз, парадоксально живых, тоже не было бы. — Хуёво выглядишь, — говорит ему Юля. Она стоит на площадке парадной и привычно пахнет арабскими эмиратами. — Обычно, когда здороваются, говорят «привет», — щерится Игорь. Он не рад внезапным визитам, не хочет её ни в каком смысле и с определённого момента не переносит самодеятельность; излишне активные ходят нахуй, в жизни Игоря остаются только подконтрольные ему вещи. — Даже на порог не пустишь? — Юля делает бровь. Игорь за их короткий роман видел достаточно, чтобы знать: Юля не понимает «нет», ей не отказывают. Избалованная сексуальная дрянь. Игорь щемится к косяку, пропуская: — Входи. Юля проходит. Олядывает квартиру. По-журналюжьи цепко, с доёбочкой. Игорю раньше нравилось это в ней — и мозги, и профдеформация, и наглые черные глаза. Теперь бесит. Всё это. — Совсем одичал, — говорит Юля. — Стараюсь соответствовать своим людоедским взглядам, — ёрничает Игорь. — Убедилась, что я в говне? Класс. Выход там, — он кивает в сторону двери. — Даже чаю не предложишь? — спрашивает Юля. — Чая нет. — А кипятка? — И кипятка нет, — Игорь повторно кивает на дверь. — До свидания. Юля уходит. Спортивный интерес Игоря: думать, как бы она среагировала, расскажи он ей тогда про то самое. Тогда — это в отношениях. То самое — гей-драма в духе бестселлера-порнокнижки. Тщательно скрытая, припрятанная под коврик. Пиздец какая сенсация. Юля не догадывается, насколько её обворовали; на заголовок «Пятьдесят оттенков Серого» или типа того — как минимум. Пятьдесят поз из камасутры, пятьдесят раз, когда майор полиции старший оперуполномоченный центрального отдела ОВД Игорь Гром в очередной раз пытался проебать репутацию и погоны. Очень старался. Во время очередного трипа Игорь думает, реально Разумовский был так похож на бабу или это уже больные фантазии. Глюк в это время сидит на полу, у Игоря между ног. Сам Игорь сидит на диване. Сосёт Разумовский всё так же: слюняво, пиздец старательно. Игорь любуется сверху вниз и думает: ну ебать красавица. Разумовский, будто услышав, выпускает хуй изо рта и улыбается. Смотрит на Игоря. Игорь, поймав взгляд, намекающе зыркает на стояк. — А как же цветы? — дразнится Разумовский. — Я без цветов не могу. — Я тебе принесу, — обещает Игорь. — Две гвоздики, — и хватает за затылок, чтоб пригнуть обратно, — не отвлекайся. И Разумовский послушно берёт за щеку. Игорь рассеяно ерошит ему волосы на затылке. На ощупь совсем настоящие. На ладони потом остаётся запах; аптечный и вязкий, Игоря он всегда раздражал. А теперь Игорь нюхает ладошку, как долбоёб. Потому что хз почему. Соскучился. Ёбнулся. Второе повероятнее. Игорю некогда анализировать; Игорь занят. Ему нравится спускать на лицо. Не кому-то конкретному; это в целом такой прикол. Превалирование какое-то, что ли. Игорю нравится самоутверждаться через нон-конформы. Камшот как способ самовыражения. В отравленных мозгах всё работает на удовлетворение животных потребностей: тело испытывает почти физический кайф, когда у псевдо-Разумовского стекает по ресницам. Игорь хорошо помнит, что они рыжие; та пресловутая встреча в казино завершилась окончанием на них же. Было бы жалко не помнить. Было бы жалко не пользоваться. Память на Игоря оказывает эффект клея в пакете. Каждый раз, трахая глюк, Игорь понимает, что неуклонно движется к параноидному слабоумию. Со скоростью боинга как минимум. Продуктивная симптоматика, молниеносное прогрессирование — на спидометре двести, Игорь по каду пролетает знак один-десять. Завтракает он теперь в компании. Неизбежно. Разумовский занимает вторую табуретку за столом и Игорь уже даже не удивляется. Хотя глюки не хотят жрать. Игорь пытается свой глюк на эту тему вразумить. — Я же понимаю, что тебя нет, — говорит он. — Но я же тут, — возражает Разумовский с улыбкой. Как и вчера, он, по-птичьи наклонив голову, сидит напротив. В столешницу упёрся локтями. Под жопу пятку подсунул. Как настоящий. Сучара. — Не пизди, — говорит ему Игорь. — Ты у меня вот здесь, — он стучит согнутым пальцем по виску. — А ты представь, что я не только там, — Разумовский пожимает плечами. Всё ещё улыбается. Типа, похую. Игорь прихлёбывает кофе. Хмуро. Голос в башке с подкупающей легкостью кладёт болт порядки этого мира. Как бы в подтверждение глюк под столом трётся босой ступнёй Игорю об ногу. Игорь, слава богу, не фут-фетишист, но член в трусах уже выражает обеспокоенность: чё это там за движ, ну-ка, дай посмотреть. В отдел Игорь забегает ближе к десяти. Потому что лучше получать устное в чистых джинсах, чем прийти на летучку, вовремя, но в смегме. Перепрыгивая через турникет в дежурке, он думает, мечтают ли андроиды об электроовцах. Мечтают ли парафреники о сексе с галлюцинацией? — Ты с Юлей помирился? Поздравляю, — вполголоса говорит Димка, через плечо заглядывая к Игорю в монитор. На мониторе открыта фотофиксация проходной мокрухи, Игорь на всякий косится: да, только труп. Он оборачивается к Димке через плечо. — С хуя ли? — Ну, опаздываешь, хотя не проспал, — Димка многозначительно чешет щёку, — духи… пахнешь вкусно. — Чем? — спрашивает Игорь. Димка задумчиво морщит нос: ищейка принюхивается. — Табак, — говорит он уверенно, — и бурбонская ваниль, кажется. — Тебе кажется, — огрызается Игорь. И отворачивается обратно к компу. Табак и ваниль, да. Том форд ебучий. У Разумовского именно они были. Игорь помнит этот запах лучше, чем хотелось бы, но в его халупе от Разумовского только лихорадочные миражи, нихуя материального; шлейф принести было физически не на чем. Димка ошибся. Как Игорь ошибается каждый раз, когда трогает и чувствует не пустоту. Это ошибка на уровне рецепторов, неисправимая, только лоботомией и зажигалкой; Игорь пока не может себе позволить такую роскошь, поэтому принимает правила: смотреть, трогать, трахать. Каждый секс корёжит память, пытаясь выдоить из неё максимум; Игорь трахает Разумовского на столе и думает, что волосы у его шизы определённо стали длиннее. Напрашивается мрачная шутейка на тему, типа, у мёртвых продолжают расти, — хотя бред, это кожа ссыхается, — но, если без признания определенного процента некрофилии и кокетства, Игорю нравится очень. Фетиш присутствует. Ещё при жизни Разумовскому говорил, типа, отрасти до плеч хотя бы, и сцеплял руки на горяченном животе, носом тыкался за ухо, в аптечно пахшие патлы, а Разумовский пиздец боялся щекотки и, хихикая, вяло дёргал плечом: «отстань». Игорь знал, что, при всей интимности, на Игоря и его пожелания ему похуй. Что не станет слушать и правильно сделает; Игорю тоже на всё, что Разумовского касалось вне секса, было тогда похуй. За ту свою незаинтересованность Игорь всё никак не расплатится. Это как долговая яма, Игорь берёт кредит, чтоб погасить микрозайм; пиздецки вещественная голень в ладони заплаткой кладётся на дырявую логику. На условности кладётся хуй. Игорь не ходит в гости к тёте Лене и старается не звонить, только чатом, только по вайберу; неудобно. Жгуче стыдно смотреть в глаза и костью в глотке торчит неспособность выразить должное: он не умеет скорбеть, не умеет поддерживать. Игорь — сухарь. Как сказала бы Юля, рэдфлэг. У лица некомплекта в ментовке проблемы с агрессией, глюки и вырезанная по поводу ушибленной травмы селезёнка. Травма на травме плюс б/л, психотравма за психотравмой, но Игорь пиздецки живучий. Он охуенно приспосабливается. Очередной свой трип Игорь ебёт на диване в миссионерской. У Разумовского горят глаза, он улыбается и веснушчатая грудь ходит вверх-вниз прям в такт фрикциям; Игоря целуют неживые губы и Игорь сам себе уже ощущается неживым. Всё вокруг как кисель под плёнкой. Игорь живёт в вакууме. Зашивается. Дела — липа, двухсотые — рутина. Даже дети, даже ритуальные. На выезде Игорь злой, по дороге обратно дремлет, подперев рукой щёку; в гранте спится сладко, а к калейдоскопу чернухи привыкаешь быстрее, чем стоило бы. Не бередит больше. Даже когда родные-близкие. Голос в башке многозначительно прыскает: «ну-ну». Во время нового прихода Игорь обеими руками хватает Разумовского за впалые щёки. Притягивает к себе. Детализация ахуенная. Игорь хмуро рассматривает веснушки на переносице. Пересчитывает. Все на месте. Игорь шипит через зубы: — Что бы ты, блять, не было, я знаю, что ты ненастоящее, — голос в голове в ответ издевательски ржёт. Голос знает: Игорь уже не уверен. Мозгами понимает, а ручки-то вот они, связаны; сделать Игорь нихуя не способен. Он приходит на их место, к Мойке, и это типа разговора с могилой — только легче не становится, мысли и так чище отмытых к проверке из главка лестниц. Игорь злится. Позволить себе ебануться он сейчас не может: слишком много висяков, раскидывать не к кому. Перед комиссией, тем более. Весь отдел втискивается в сроки, работа ведётся в мыле, с горящими жопами, над столами в зловещей тишине слышен коллективный скрип извилин; объебаться категорически нельзя. И так уже. С чд и вытекающими, — Игорь чувствует, что должен был сделать больше. Только он мог, на нём всё подвязалось; это называется мегаломанией, Игорь читал и про неё. Когда у Разумовского повыбило пробочки, тейки от него транслировались похожие. Это, видимо, как игра в горячую картошку или типа. Сдох — передавай дальше. Бред величия, мёртвых любовников. Игорь по возвращении с дежурки долго отшкрябывается от сладковатого запаха гнили и дерьма в ванной. Когда выходит, Разумовский уже полулежит на диване. Протягивает к нему руки. На этот зов нельзя отвечать, это наёбка, наживка, которую Игорь сознательно заглатывает; слишком нужно того спокойствия, которое обещают холодные глаза. Игорь пиздит себе, что сохранил трезвость рассудка. Он испытывает острую жалость к Разумовскому в ретроспективе: наверное, было пиздец как тяжко наблюдать на себе мёртвого ёбыря, вот и дала слабая менталочка трещину; хотя Игорю не понять: он так не поддался бы. Игорь психически твёрд. Он даёт себе право забыть о галлюциногенной природе медно-рыжего ровно на момент оргазма плюс пять секунд до, — не более. — Что же ты будешь делать, когда меня не станет? — спрашивает Разумовский, гладя Игоря по волосам. Он стоит у Игоря за плечом, пока тот изучает в крысу спизженные копии протоколов. — Жить, — схаркивает Игорь. Он точно будет. До первой шальной в лоб или сколько ему там отмерено. Игорь будет жить, потому что жива потребность исправить то, что без него не исправят; это охуеть какой стимул держаться. Провокационные вопросики не удивляют. Игорь догадывается: голос в башке с ним так заигрывает. Напоминает, кто здесь папочка. Голос знает: Игорь боится. Игорь ненавидит бояться. Он теряет людей не в первый и не в последний раз, к такому нельзя быть готовым, но можно привыкнуть; у него выработана адаптивка — не люби, не дружи, не привязывайся. Игорь предпочитает memento mori и настраивает свою полицейскую волну на ебейший цинизм; только так вывезешь. Пример: когда Димка лежал на ИВЛ, Игорь его уже отпустил. Это ужасно, хуёво, Игорь мразь, спору нет, но! людское хорошо на гражданке. В их среде лучше быть триста раз уёбком, чем эмпатом, как сейчас модно; Игорь влюблялся, но не любил, и друзья были не друзья — знакомые. Разумовский был вообще никем. Но второй раз проебать даже никого — нонсенс. Херь какая-то. Игорь не хочет. Хотя знает: шантажистам нельзя потакать. Он и не собирался. Но голос только мурлычет, ничего пока не требуя; и Игорь снова и снова проваливается в волчью яму. Целует взасос. Успокаивает себя тем, что Волкову сто проц ещё хуёвее. Даже если тоже с мультиками. Хоть где-то справедливость над этой паскудой восторжествовала; Игорь в своё время не смог. Да, Игорь искренне считает себя справедливостью. Добром с кулаками. Не прям гандоном. Да, Игорь искренне считает, что ещё не самое дно. Он трахает Разумовского перед зеркалом, прилипнув взглядом к точке промеж лопаток. Игорь старается не смотреть в отражение; нахуй надо, вдруг дебаг и всё — пиздец романтике. А лопатки на ощупь острые. Режут глаз; кожа на остях светится. Мерзость на грани зловещей долины. Игорь знает: под углом левой прячется мелкая родинка. Память об этой родинке хочется выблевать, как палёную водку из кругляка. Всё-таки Разумовского надо было ёбнуть самостоятельно. Игорь кончает на веснушчатую спину. Выходит. Стряхивает. Обтирает. Нагибается за ёбнувшимся на пол мобильником. Когда разгибается, в отражении уже только он сам; глюк привычно рассеялся. По зеркалу белёсым стекает позор. Игорь приваливается к стене. Завтра он снова начнёт курить. От сигарет, вроде, мозги тонизируются. Значит, завтра он об этом и подумает. Сегодня ему хорошо.