it might not save me (but I don't know how to live without you)

Ne partez pas, j'vous en supplie, restez longtemps Ça m'sauvera peut-être pas, non Mais faire sans vous j'sais pas comment Aimez-moi comme on aime un ami qui s'en va pour toujours J'veux qu'on m'aime parce que moi, je sais pas bien aimer mes contours.

Voilà — Barbara Pravi

***

— Держи его, — приказывает Рико, и Жан крепко поджимает губы, надеясь, что это поможет ему не блевануть прямо на пол ванной. Руки дрожат и не слушаются. Пользы было бы намного больше, если бы их просто отрезали. Жан почти сообщает об этом Рико. Но не успевает, потому что мир раскалывается напополам, и Натаниэль выныривает. Он хватает ртом воздух, пихается, дёргается и кашляет, подавившись водой из ванны. Так надрывно, равно и хрипло, что Жану невыносимо хочется закрыть уши и рот, вскрыть ему грудную клетку, чтобы только туда поступил кислород и прекратился этот грёбаный кашель.  — Ещё раз, — твёрдо заявляет Рико, широко ухмыляясь. В этот раз, чтобы не блевануть и не всхлипнуть, Жан закусывает губу. Он давит на голое плечо, рельефное от шрама в виде утюга. Натаниэль снова оказывается под водой. Его крики звучат оттуда как сдавленное мычание, а когда они вновь сменяются кашлем и стонами боли, Жану кажется, что это его погрузили под воду.  Прекрати, прекрати, прекрати. Вода смыкается над ними обоими. Как иначе объяснить то, что Жан слышит окружающий мир будто сквозь плёнку? Пожалуйста. Рико, прекрати. Разве ты не видишь, как ему больно? Рико видит и ухмыляется широко-широко. Так широко, как проходит трещина по миру Жана.  Колени подкашивается, кажется, что он почти что плывёт по воздуху. Сердце барахтается в груди, силясь всплыть. — Ещё раз, Моро. Жан кусает щёку изнутри до крови и почти что захлёбывается в ней. Я Жан Моро. Я подчинюсь. Натаниэль выглядит так, словно сейчас потеряет сознание. Мир плывёт у Жана перед глазами. Пожалуйста. Жан тонет.

***

Жан чувствует его взгляд затылком.  Натаниэль должен спать. Они оба должны спать.  Потому что «сегодня» закончилось, и чтобы пережить «завтра», нужно хоть немного сил.  Раны Натаниэля зашиты и обработаны, Рико отстал, потому что даже ему нужен сон, несколько часов пыток завершились. Так почему Жан чувствует взгляд Натаниэля на себе? Сделав короткий вздох, он всё же поворачивается. С противоположной стороны комнаты, на одной из двух кроватей, лежит, свесив ноги вниз, Натаниэль. Он выглядит по-настоящему измученным. На нём только шорты, а торс обнажённый, потому что Жан и так видел всё, а ещё ему футболки натирают швы.  У него подтянутое, но худощавое от недоеданий, покрытое шрамами вдоль и поперёк тело. Жан в который раз заставляет себя не задумываться, как он эти шрамы получил.  — Хватит на меня смотреть, — говорит он, в конце концов поднимая взгляд на лицо Натаниэля. Тот моргает, медленнее, чем обычно. Ярко-голубые ледяные глаза сейчас подёрнуты плёнкой усталости. Расслабленное — не потому что можно, а потому что иначе никак — тело говорит о том, что Натаниэль измотан настолько, что едва ли осознаёт происходящее вокруг. — Не могу, — говорит или скорее бормочет он в ответ. Затихает на мгновение, а потом, явно сделав над собой усилие, продолжает: — Это сложно. Ты такой… другой. Твои глаза похожи на грозу, ты знал? Теперь настаёт очередь Жана моргать. Французский Натаниэля звучит хрипло, потому что не может звучать иначе после часов криков, и, что не перестаёт удивлять, безупречно.  Кевин постоянно сбивался и путал слова и ударения, когда на них наваливался стресс.  Жан тут же отбрасывает эти мысли, потому что не хочет думать о Кевине Дее, о его ярко-зелёных глазах, перекате буквы «р» на языке и о том, что этот язык мог бы сделать с Жаном, если бы Кевин не повторял из раза в раз заезженное «лучше оставаться гетеросексуалом».  Нет, Кевин Дей не имеет значения. Сейчас перед ним Натаниэль Веснински, его серьёзное выражение лица и пронзительный взгляд даже затуманенных глаз. Однако, судя по всему, ни серьёзность, ни затуманенный взгляд не мешают ему нести всякий бред. — Нет, не знал. Спи, — огрызается Жан, потому что и так по горло сыт бредом Веснински.  — Вот сейчас тоже, — с какой-то непонятной эмоцией в голосе продолжает Натаниэль, как будто не услышал. Он говорит тихо и вяло, но тем не менее чётко. И неотрывно смотрит на Жана. Непонятно, что он там такое увидел, но уверенности, сочащейся из его слов, хватает, чтобы Моро невольно шагнул ближе. Прежде уже случалось такое, что после долгих часов пыток Натаниэль впадал в забытье — диссоциацию — и бормотал что-то невнятное, а в противоположных случаях оставался напряжённым, несмотря на любую испытываемую им боль, едва ли стоящим на месте. Однако впервые он выглядит одновременно расслабленным и по большей части осознанным, и Жан не знает, что с ним делать. Этот Натаниэль другой. Приблизившись и сев рядом с ним на кровать, Жан прикладывает свою руку к чужому лбу, чтобы проверить температуру. Лоб оказывается тёплым, но не критически горячим. Натаниэль слегка качает головой, потираясь им о ладонь. Жан замирает всего на долю секунды, а потом отнимает руку. Голова Натаниэля тянется следом, он распахивает прикрывшиеся глаза, покачивается от усталости и только потом понимает, что выбрал неправильную тактику. Цепкие пальцы ловят запястье Жана и возвращают ладонь на лоб.  Вся концентрация и напряжение, вызванные действием, покидают Натаниэля. Он сползаёт ещё чуть ниже по кровати и прикрывает глаза. Однако хватка на запястье не ослабевает. Слова застывают в горле, а желание своё запястье вырвать уменьшается. Жан чувствует себя странно и, честно говоря, не то чтобы понимает, что делать с таким Веснински, затихшим, спокойным, поникшим.  — Натаниэль, — серьёзно бросает Жан и против воли мгновенно об этом жалеет. Хватка на запястье усиливается, а сам Натаниэль мгновенно напрягается всем телом. — Нет, — выдыхает он, медленно и уверенно качая головой. Есть в этом жесте что-то до ужаса отчаянное. — Меня зовут Нил. В груди коротко вспыхивает привычное раздражение. Глупый и высокомерный ребёнок, решивший, что имеет право выбирать такие вещи, никуда не делся. Глупый и высокомерный ребёнок, из раза в раз ухмыляющийся Рико в лицо и плюющий под ноги Мастеру. Глупый и высокомерный ребёнок, который вдребезги разобьётся о жестокую правду. Жан хмыкает и наконец находит в себе силы выдернуть руку. Он встаёт, но удивительно ловкие пальцы удивительно упрямого Натаниэля успевают ухватить его за ткань шортов.  — Не уходи, — говорит Веснински. Жан тонет, с размаху врезаясь в толщу холодных вод его голубых глаз.  Несмотря на детскую нахальность по отношению к окружающему миру и особенно детское поведение сейчас, Натаниэль не выглядит жалким.  Всего на мгновение Жану кажется, что за ледяной поверхностью его глаз прячется восьмидесятилетний старик, одновременно принявший свою скорую смерть и отчаянно желающий отхватить от жизни ещё кусочек. Этого мгновения хватает, чтобы руки Натаниэля притянули его обратно на кровать за одежду. Жан в который раз проклинает свою слабость. И сейчас, в тишине и полумраке комнаты, которую он делит со своим партнёром, эта слабость слишком похожа на ту, которая обернулась болью от ухода Кевина Дея и заставила Моро дать свой номер телефона Рене Уокер. Будь прокляты зелёные глаза и красивые руки, будь проклята мягкая улыбка и радужные кончики мягких волос. Будь проклят странный взгляд изо льда, цепкие пальцы, пламя на голове и наглая ухмылка, призванная быть оружием против всего мира. Будь проклят ублюдок Натаниэль Веснински. Будь проклят спокойный и серьёзный Натаниэль Веснински, так открыто и твёрдо смотрящий сейчас ему в глаза. — Спасибо, Жан, — тихо произносит он. Жан не может пошевелиться, не может оторвать взгляда от искусанных разбитых губ, с которых слетели эти слова, не может вычленить конкретную эмоцию из тех, что за долю секунды вспыхнули в груди. Засунь в задницу свою благодарность, придурок. Я ведь тебе уже говорил: твои провалы — мои провалы. Конечно, мне не нужен партнёр, который и клюшку поднять не может. Вот, что должен ответить Жан, но выходит только настолько же тихое: — Иди нахуй. Уголок губ Натаниэля дёргается. — Как я и говорил. Гроза. А потом он неизвестно откуда взявшимися усилиями поднимается и наклоняется вперёд, к лицу Жана. Жан против воли замирает. Он не должен, ни за что и не при каких условиях, но взгляд Натаниэля, его тихое спокойствие и едва заметное, почти не ощутимое отчаяние заставляют остаться на месте, не отшатнувшись. Губ касается его тёплое дыхание и только оно. Между ними всего сантиметры; Натаниэль держится на одной явно измученной руке, второй всё ещё цепляясь за запястье Жана. Между ними сантиметры, а Натаниэль всё не сокращает расстояние. Его глаза скользят по лицу Жана, ищут что-то. — Можно? — выдыхает он, чуть качаясь назад-вперёд. Он явно безумно устал, а потому Жан, чёрт возьми, не может понять, почему он сократил расстояние и, что ещё более непонятно, остановился. Будут ли его губы, находящиеся сейчас так близко, тёплыми или такими же холодными, как взгляд его не прикрытых цветными линзами глаз?  Жан немного ненавидит себя за эту мысль. И достаточно много ненавидит за неё Натаниэля. Дело в том, что это Гнездо. В этих стенах, даже в этой самой проклятой комнате, Жана не раз касались без спроса. Чужие руки гуляли по его телу, лапали жёстко и быстро, но надолго не задерживались, толкая его вниз на колени. Всего в нескольких метрах от того места, где сидят они с Натаниэлем, Жана вдавливали в простыни, и рвали морально и физически, пока он не перестал сопротивляться. А на этой стороне комнаты был его «партнёр», отводивший взгляд, отворачивавшийся, отходивший на безопасное расстояние. Делавший то, на что Натаниэль, его настоящий партнёр, исходя из того, что успел узнать о нём Жан, просто физически неспособен.  Эта сторона комнаты внезапно ощущается так далеко от его собственной, как только возможно. Словно крохотный необитаемый остров, или одинокое облачко в небе, или далёкий-далёкий астероид, оторванный от земли на миллионы световых лет. Натаниэль — единственный, кто есть рядом с ним на этом острове, облаке, планете. Он неминуемо уйдёт под воду, растает в воздухе, сгорит, превратившись в метеор, в самое ближайшее время. И оставит Жана одного, как уже случалось. Но сейчас Натаниэль здесь, с ним, пусть и потому, что слишком высокомерный ублюдок, чтобы показывать страх перед Рико. Сейчас Натаниэль здесь, и Жан говорит: — Да. Губы Натаниэля тёплые в тех местах, где сухие, и прохладные там, где он смочил их языком. Он целуется не слишком умело, но так мягко и не настойчиво, пробуя, что у Жана тянет в груди.  Прикрывая глаза, он отвечает на поцелуй, и под закрытыми веками не видно комнаты, не видно Гнезда. Там только темнота, такая, какая могла быть в глубинах океана, или под звёздным небом, или в сердце космического пространства.  Ослабевшая хватка на его запястье усиливается, как и глубина поцелуя, и краем сознания Жан задумывается о том, сдерживается ли Натаниэль или пытается удержаться. Пользуясь присутствием контакта, Жан тянет его ниже, не размыкая губ и не раскрывая глаз, пока они оба не оказываются лежащими рядом на кровати. Руки Натаниэля, лёгкие как пёрышки, следуют вдоль плеч и вокруг шеи, не опускаясь ниже, не поднимаясь выше и не надавливая. Словно он не настаивает на соприкосновении с Жаном, а просто с удивлением наслаждается его близостью. Это странно, но Жан немного благодарен, насколько бы не претило быть благодарным Веснински, потому что такой контакт помогает держать воспоминания о грубых руках в волосах и жадных прикосновениях подальше, на другой стороне комнаты, а не на этой. Он сам отвечает тем же. Не касается под одеждой, чтобы в прямом смысле не бередить свежие раны, но проводит пальцами по волосам. Они удивительно мягкие для волос, полжизни проведших в краске. Лёгкое возбуждение томится в животе. Между ними недостаточно физического контакта, чтобы чувствовать состояние Натаниэля, но как бы не обстояли дела, Жан знает, что дальше дело не пойдёт. У него нет доверия к ощущению чужого члена в ладони, а у Натаниэля нет доверия к людям в принципе и не хватает осознанности, чтобы принимать решения. Натаниэль отрывается от его губ, чтобы сделать вдох, и замирает. Его пальцы ненавязчиво касаются лопаток, а смотрит он удивительно серьёзно и осознанно.  Что он видит и что чувствует пальцами — непонятно, да и Жан совершенно точно не хочет знать, что за бред творится в голове у этого психованного ребёнка.  Возможно, стоило позволить Рико ещё и ударить его головой о край ванны: глядишь, мозги бы вправились.  Словно услышав его мысли, Натаниэль подаётся ближе и шепчет в губы, уверенно и легко: — Назови меня по имени. Перед глазами на мгновение вспыхивает воспоминание об осеннем банкете, о почти что безумном и упрямом «меня зовут Нил», на которое Жан мысленно горько рассмеялся.  На самом деле хотелось плакать.  Сейчас же Жан не может найти в себе сил закатить глаза, вскинуть брови и мысленно рассмеяться.  Какими бы наивными иллюзиями ни была заполнена голова Натаниэля, они настолько же нереальны, насколько далёкий остров, парящее в небе облачко или застрявший в космосе астероид. Как несбыточная мечта. На мгновение Жан задумывается о том, что Натаниэль осознаёт её несбыточность. На мгновение Жан задумывается о том, что это вполне может быть последний поцелуй Натаниэля.  — Нил, — задумчиво произносит он, давя раздражение, перекатывая на языке звуки, пробуя имя на вкус, пытаясь сравнить его с чужим привкусом. Натаниэль не позволяет ему этого сделать, и слизывает звук неправильного имени с губ. Больше он не прерывается, возвращаясь к спокойному темпу поцелуев. Чувство безопасности и отдалённости от всего мира окутывает Жана и он пользуется этим, как пользуются последними сладко-горькими минутами возможности понежится под одеялом до пробуждения. А потом Натаниэль снова открывает глаза. Всё в нём сейчас напоминает безбрежный океан, из которого необходимо выбраться, через который необходимо продраться, чтобы сделать вдох. Даже если хочется просто отдаться на волю бушующим волнам. — Спасибо тебе. Глупый ребёнок Веснински. — Тебе здесь не место. Я — Моро. Моё место в Эверморе.  — Я вытащу тебя. — Просто заткнись. — Всё будет хорошо. Мы будем свободны.  Морское шипение его голоса звучит слишком отчаянно, чтобы Жан ему поверил. Поэтому он просто целует Натаниэля, лишь бы заткнулся. Целует в последний раз и отстраняется.  Пропадает морской прибой на берегу острова, пропадает лёгкость облака, пропадает невесомость, окружающая отдалённый астероид. Это к лучшему. Ни к чему позволять себе мечтать, если мечты настолько же несбыточны, как и Нил. Жан поднимается с кровати и кидает на Натаниэля последний взгляд. Его глаза прикрыты, и это хорошо, потому что не видно безбрежной океанской глади. Учитывая его измученное состояние, не удивительно будет, если через минуту Натаниэль уснёт. То, что произошло, не имеет в конечном итоге никакого значения.  Жан отворачивается и возвращается на свою половину комнаты, гораздо более раалистичную. В спину он слышит тихое: — Я обещаю, Жан. Жан едва сдерживается от того, чтобы не задушить Натаниэля Веснински подушкой прямо сейчас. Как он ни пытается, заглушить эхо чужих слов и глупых бездумных обещаний не выходит.

***

Оставшуюся неделю вороньего времени Натаниэль по большей части молчит. Жану он не говорит ничего без крайней на то необходимости, а если и открывает рот, то оттуда вылетают не тихие бессмысленные обещания, а оскорбления в адрес Рико. Если он и помнил о том, что между ними произошло, то теперь, подавленный ударами трости, клюшек и порезами ножа, вряд ли даже задумывается о вероятности. Не то чтобы это имеет значение. Каждое произнесённое им слово не стоит ни гроша, а телесные ласки никогда не заканчивались для Жана хорошо. А уж от Натаниэля, каждое слово и действие которого возвращается им обоим двойной болью, в принципе ожидать ничего не стоит. Глядя на то, как бескрайний океан в чужих глазах стекленеет, Жан чувствует гнев.  Глядя на то, как Натаниэль не сопротивляется набитой татуировке, чувствует гнев. Глядя на то, как молча разрывает подсунутый контракт, даже не устроив из этого словесную бурю, чувствует гнев. Глядя на то, как дьявол в обличие сташестидесятисантиметрового подростка, на вид готовый бороться со всем адом любыми подручными средствами, сломанной куклой валится в машину, даже не взглянув на небо, чувствует гнев.  Обещания человека, так упорно загоняющего самого себя под тесак палача — в буквальном смысле, не имеют значения. И точно не мешают Жану ненавидеть Натаниэля.

***

Натаниэль не изменился, не совсем.  Да, появились шрамы на руках и лице, но в целом он всё тот же высокомерный, наглый, удивительно живучий ребёнок. Как и прежде, он не смотрит в сторону Жана без необходимости.  Как и прежде, Жана это более чем устраивает. Он всё ещё не знает, помнит ли Натаниэль тот вечер, в который привычная рутина душ-аптечка-сон разбилась поцелуями. Разбилась обещанием. Может, этот вечер потерялся в его памяти в лавине крови и боли, а может, он сделал осознанное решение не думать и не вспоминать об этом.  Увидев магнитное поле, в котором они с Миньярдом — который вратарь — беспрестанно кружат, Жан полагает, что ответ неважен. Возможно, он ошибался насчёт мотивов, приведших Натаниэля в Эвермор, но точно не ошибается насчёт того, что он — мудак.  Только у мудаки могут бросаться оскорблениями направо и налево, не волнуясь о том, как это влияет на окружающих, потом благодарить за несуществующие заслуги, целовать и давать необдуманные лихорадочные обещания, а после уходить, не сказав ни слова на прощание.  В том, что касается Эндрю, Жан его не винит. Магнитное поле между ними слишком сильно, чтобы быть новым, слишком сильно, чтобы там было место для кого-то ещё.  На Жана оно никак не влияет, в отличие от присутствия прекрасной Рене Уокер со вселенским спокойствием в глазах. Он стоит на улице, под ясным безоблачным небом. Свежий воздух треплет волосы. Откуда-то издалека слышны голоса собирающихся домой на лето студентов Пальметто. Равномерный шелест зелени вокруг успокаивает. Никто не попытается забрать у него это. Мысль нова и непривычна. Она похожа на купленную на вырост одежду, к которой ему ещё предстоит привыкнуть, до которой ещё нужно дорасти. К шелесту травы в ушах добавляется тихий шёпот безупречного французского Натаниэля.  Нила? — Мы будем свободны, Жан. Я обещаю.  Гнев на него никуда не делся. Его лицемерие, высокомерие и глупая вера во что-то недостижимое всё также вызывают зудящую ненависть. — Назови меня по имени. Как можно назвать бессердечного упрямого дьявола, по головам идущего к цели, как-то иначе?  Теперь Рико мёртв, Вороны распущены, и над ними висит защита Ичиро Морияма. Натаниэль ушёл, побросавшись словами, и это на него похоже. Но выполненное Нилом обещание здесь: в прохладном вечернем воздухе, в ярком небе, в радуге и в блёклом луче чего-то, отдалённо напоминающего надежду. Может быть, свобода — это не так уж и глупо.