Суровые объятия и детская сказка

      — Насть? — Арсений просыпается среди ночи, но первые секунды не может понять, что его разбудило. Жены рядом нет, на тихий зов она не откликается, а из коридора слабо горит свет.       Мужчина тяжело вздыхает, потирает глаза, пытаясь проснуться, и поднимается с кровати, зевая. Он в одних ночных шортах идёт на выход из спальни, замечая в конце квартиры сидящую на кухне девушку. Она, подперев голову рукой, что-то размешивает в стакане. Попов подходит ближе и непонимающе оглядывает обстановку. Всё пока кажется каким-то мутным, а на столе привлекает внимание разорванный пакетик смекты.       — Тебе плохо? — тут же спрашивает брюнет, приобняв хрупкие плечи.       — Антону, — коротко отвечает Настя.       — А где он? — хмурится старший, не замечая сына поблизости.       — В ванной. Тошнит его уже час, наверное, — устало объясняет девушка.       — Прям час рвёт? — удивляется Арсений, быстро отходя ото сна.       — Ну нет, конечно. Просто плохо, спать не может, говорит, что тошнит, ну я отправила, — машет она рукой в сторону ванной, — Жду вот, как отпустит, чтобы смекту ему споить понемногу.       — Понял, — вздыхает мужчина и идёт обратно в коридор. Из щелей двери в ванную и правда горит свет, а ещё слышно характерное шипение воды, — Тош? Ты как?       — Плохо, пап, — слёзно выдаёт мальчишка, корячась со стаканом воды у раковины.       — Можно я войду? — он прислоняет ухо к двери, чтобы точно расслышать слабый голос сына.       — Угу, — пискнул Антон, оставляя стакан и закручивая кран. Он опирается дрожащими руками о края раковины, удерживая равновесие, пока Арсений аккуратно заходит к нему, — Меня тошнит.       — Знаю, малыш, мама уже рассказала, — сожалеюще говорит Попов и обнимает мягко. Садится на бортик ванны и усаживает ребёнка к себе на колени, — Ну тебе полегче, как? — взволновано спрашивает старший, приглаживая растрепавшиеся мокрые прядки, — Горячий весь, блин, — он целует детский лоб и продолжает уже нежнее поглаживать всё худое тельце ребёнка.       — Не знаю, плохо очень. Кружится всё, стоять.. не м.. тяжело, я.. Плохо, — парнишка снова плачет, устав формулировать слова и предложения. Падает головой на грудь отца и закрывает глаза, — Па-ап, — воет он жалобно, неосознанно почти, — Папа-а.       — Что, малыш? — переживающе отзывается взрослый, поглаживая.       — Па-ап, папочка-а, — продолжает хныкать Антон, не в силах даже толком пошевелится.       — Пойдём ляжем в кроватку, пойдём? Тебе же получше, правда? Вырвал всё? — мужчина очень надеется, что да, но ответов на свои вопросы не получает, — Пойдём. Там мама нам сейчас что-то попить даст, сейчас получше станет, правда? — Арсений бережно поднимает сына на руки и по тёмным коридорам несёт в чуть освещённую ночником детскую, где на полу валяются как паровозы с железной дорогой, так и учебные тетради за второй класс, а одеяло откинуто далеко в сторону. Он укладывает мальчика на подушку и подбирает с пола одеяло, располагая его рядом с мычащим и плачущим ребёнком.       — Он всё? — спрашивает подошедшая Настя, продолжая помешивать смекту.       — Не знаю точно, но вроде, — честно отвечает Попов, освобождая место жене-врачу. Та садится на край кровати, пока муж стоит чуть в стороне, наблюдая.       — Тош, малыш, я буду тебе по ложечке давать лекарство, нужно выпить, хорошо? — первая ложка Антону даже нравится, ведь она убирает противный желчный привкус во рту. То же самое делает вторая и третья, а вот четвёртая уже становится лишней.       — Хммм. Не-ет, тошн… Яямх, — мальчик подрывается, на сколько это возможно в его состоянии, и бежит в ванную. Его снова рвёт, а сам он чуть не падает из-за бешеной слабости.       — Держу, — рядом оказывается папа, придерживающий его бедную тушку.       — Кхм-кхм-кхм, — начинает сильнее плакать, казалось, уже успокоившийся парень. Мужчина молча гладит детские голову и спину, обе мокрые от пота, и неосознанно хмурится от невозможности облегчить сыну состояние. Жена становится рядом, у двери, и с поджатыми губами смотрит на мучающегося мальчишку, которого продолжает рвать. От трёх ложек смекты никакого толку, организм их не принял. На секунду Арсений вновь прислоняет ладонь к детскому лбу и ужасается.       — Насть, он горит просто, — серьёзно, но негромко восклицает голубоглазый, продолжая обнимать и нежно гладить ребёнка, успокаивая.       — Температура? — не сразу понимает девушка, — Блин, — она наклоняется к сыну, трогает под майкой спину, живот, шею, целует влажную кожу лба и вздыхает, — Да, высокая, — она тяжело вздыхает, пытаясь придумать план. Самые простые и правильные действия давно крутятся в голове, но Настя, как мама, не может не рассмотреть альтернативу, зная, что сын боится любых уколов до истерики. Но организм не может сейчас принять ничего перорально, остаётся попробовать уговорить на рек…       — Выйдите! Я в туалет… Я… хочу! Выйдите быстрее! — вдруг резко и прерывисто кричит Антон, хватаясь за живот, сгибаясь. Родители понимающе выходят за дверь, после чего почти в тот же момент слышат не самые хорошие звуки.       — Понос? — сожалеюще спрашивает мужчина.       — Да, — вздыхает девушка, — Даже думать не хочу, чем он так отравился.       — Дома свежее всё, и суп я ел, тоже не пропал, значит где-то что-то, — разводит руками Арсений, как в ванной начинается настоящая истерика, — Тош?! Я зайду, ладно? — мужчина, пугаясь столь громких слёз, открывает дверь и садится перед сыном на корточки, — Ну что такое? — спрашивает более ласково, почти успокаивающе. Мальчик сидит на унитазе, опустив корпус на ноги, чтобы легче было пережить спазмы, но из-за такой позы тошнит только сильнее.       — Я… то тут… то там… я не усп-певаю, — пытается объяснить безвыходность своего положения ребёнок, ведь чтобы добраться до раковины, нужно встать и сделать целых два шага, что для нынешнего состояния организма ребёнка очень сложно. Шанс того, что сразу двойная авария случится прямо посередине пути — велик.       — Давай тазик дам, давай? — быстро предлагает старший и успевает как раз вовремя — стоит ему достать синий таз из-под ванной, как парня тут же в него выворачивает. Параллельно слышится звук и из унитаза, — Бедный мой, бедный. Как ты так?       — Прости, — плачет так, что заливает слезами всё вокруг. На лице уже сухого места не осталось, — Это противно, уйди, пап, — еле дышит парнишка и снова склоняется над тазиком, — Не надо на меня такого смотреть, пап, — он хнычет с каждым разом ещё сильнее.       — Антош, я хочу помочь тебе хотя бы немного. Не переживай, мне не противно. И маме не противно. Давай пустим её? Может она нам что-то скажет? — старается уговорить Попов, но ребёнок только начинает сильнее плакать, отворачиваясь. Ему слишком тяжело и думать, и справляться с причудами организма, — Ну маленький мой…       — Тош, ну как ты? — Арсений всё-таки толкает дверь, позволяя войти жене, — Хоть чуть-чуть отпускает?       — Д-д-да, — дрожащим голосом слышится от ребёнка, который на данный момент просто тяжело дышит, отставив тазик, чтобы не смущал, — Простите! — пищит он следом слёзно, ведь кишечник контролировать ему ещё сложнее, чем желудок. Характерный звук и спазмы в животе заставляют Антона снова плакать, а родителей только вздыхать. Оба, не сговариваясь, начинают аккуратно гладить волосы сына, пока тот уткнулся головой в колени. Живот снова сводит, — Как вам не противно? — истерично хнычет мальчик, не понимая, как мама с папой спокойно могут быть рядом с ним, сидящем на унитазе с непосредственно основной целью.       — Не противно, не противно, Тош. Мы переживаем, — причитает Настя, — Твоя задача сейчас максимально вывести всё из организма. И вырвать, и в туалет сходить. От гадости этой надо избавиться, понял? — она говорит и не мягко, и не строго, а как раз средне, будто наставляет.       — Д-да, — мальчик слушается, стараясь расслабиться. Преодолев самого себя, он вздыхает и валится корпусом на отца, сидящего прямо перед ним.       — Ч-ч-ч. Ты всё, малыш? — уточняет мужчина через пару минут, обнимая, — Больше ничего не хочется?       — Вроде нет, — шепчет Антон еле слышно, — Только вытрусь, подожди, — он тянется к туалетной бумаге, отлипая от взрослого. От помощи категорично отказывается и сам справляется даже со смывом. Только вот пижамные штанишки на него натягивает всё-таки папа, что заставляет даже в его состоянии немного смущаться таких действий.       — Иди сюда, — Попов снова поднимает сына на руки и несёт в детскую. Укладывает осторожно на смятые простыни и вздыхает, поглаживая по худым ножкам — боится сделать хуже, погладив грудь или живот, — Мой маленький…       — Арс, подойди, пожалуйста, — зовёт Настя из коридора и мужчина почти сразу подлетает к ней, — Боюсь его снова чем-то пичкать, видишь, рвёт сразу. Можно, конечно, ещё попробовать, но я почти уверена, что мы только его промучаем. Ни смекту, ни регидрон ему не дать, а организм истощён. Плюс температура высокая, сбить надо. Таблетку он сейчас не переварит точно, я думала поставить ему свечку…       Из детской в ванную проносится воющий Антон. Родители вздыхают. Опять.       — Короче, свечка тоже не вариант — вылетит быстрее, чем начнёт действовать. Остаются уколы, как бы он их не боялся. Сейчас его отпустит немного, и нужно будет, чтобы ты его придержал. Укола два, сам он их не вытерпит, — с грустью объясняет Настя, поджимая губы. Смотрит в голубые глаза родного человека пристально и никнет тут же, — Знал бы ты, как не хочу ему их делать, — она чуть не всхлипывает, припадая к мужской груди.       — Ну, тише, родная. Ты всё правильно делаешь, сейчас его здоровье важнее. Он же спать не может, мучается. А всего каких-то два укольчика, и будет всё хорошо. Не изводи себя, пожалуйста, — уверенно объясняет Попов, поглаживая женскую спину, — Температуру надо ему померять?       — Надо, — кивает она, отлипая, — Иди к нему пока, а градусник я на столе в детской оставлю. Сама пока приготовлю всё.

***

      Арсений проводит с сыном в ванной ещё минут десять, подавая то тазик, то туалетную бумагу. Справившись со всем и добравшись до кровати в третий раз, мужчина ставит Антону градусник и наконец остаётся сидеть с ним. Гладит худые ножки, голову, ручки, шепчет что-то сожалеющее, нежное, любящее. Мальчик действительно понемногу успокаивается: слёзы больше не текут, дыхание выровнялось и даже какая-то ясность в чуть приоткрытых глазках появилась. Парнишка вздыхает и слабо сжимает лежащую рядом тёплую ладонь отца.       — Холодно, — вздрагивает ребёнок, ёжась.       — У тебя температура. Сейчас нам мама лекарство сделает и получше будет. Пока не могу тебя укрыть, — объясняет старший, умалчивая о форме необходимого лекарства. Чуть позже о нём скажет.       — Прости, пожалуйста, что вас так напрягаю, — еле слышно извиняется мальчик.       — Брось, Тош. Не придумывай, мы очень волнуемся.       — Вам же завтра на работу, коров доить и носорогов, — печально и уверенно рассказывает ребёнок, не открывая глаз.       — Каких коров? Каких носорогов? — искренне не понимает мужчина.       — Ну у нас там в саду живёт динозавр. Носорогов поэтому доить надо, — со вздохом продолжает убеждать парнишка, который уже путает сон и явь. Попов понимает это не сразу.       — Да, конечно, — всё-таки соглашается брюнет, продолжая поглаживать беднягу по голове. Через несколько минут смотрит на градусник и ужасается — все 39.       — Ну как вы? — в комнату заходит Настя с широкой тарелкой в руках. Там голубоглазый успевает рассмотреть два наполненных шприца и несколько спиртовых салфеток. Самому становится не очень хорошо от такого вида, но он отбрасывает лишние мысли и концентрируется на жене и сыне.       — Тридцать девять, — сообщает напряжённо.       — Могли бы таблеткой сбить, если б не рвало его, — горько вздыхает Настя, ставя принесённое на детский письменный стол, — Тоша. Малыш, посмотри на меня.       — Да, мам? — через лёгкую боль открывает слипающиеся глаза мальчик.       — Нам нужно сейчас сбить тебе температуру, поправить общее состояние и, к сожалению, для этого нужно сделать два небольших укола, Тош.       — Нет, мам, — сонливость как рукой снимает, а в зелёных глазах тут же мелькают слёзы. Мальчишка, видя непреклонность родительницы, приподнимается на локтях и смотрит на папу — тот тоже уже не выглядит дружелюбным. Антон с непроизвольным мычанием и хныканьем старательно отползает в самый угол кровати, путаясь в одеяле и мягких игрушках. От суетливых движений резко начинает болеть голова, и парнишка хватается за неё руками, сжимаясь. Плачет.       — Антон, заяц, надо, — включается отец, — Мы знаем, как ты не любишь мамину профессию, — он пытается смягчить ситуацию, но после этих слов плач превращается в рыдания, — Как не любишь уколы, но сейчас у нас просто нет другого выхода, мама не может помочь тебе иначе, котёнок, — нежно объясняет старший, почти уже потеряв надежду на то, что его услышат. Мальчик продолжает громко плакать и громко дышать, не глядя на родителей и зажавшись.       — Арс, надо держать, — шепчет Настя, рассудив, что мирно договорится всё же у них не получится. Классический сценарий в их семье: сейчас мужчина попытается уложить ребёнка аккуратно, тот начнёт брыкаться, а в итоге будет ещё неделя извинений от взрослых.       — Иди ко мне, малыш, — досадно вздыхает Арсений, потянувшись к сыну. Он хватает его за бочок и старается придвинуть к себе. Тот уже начинает отмахиваться руками и ногами, но брюнет умело с этим справляется. Он полностью вытаскивает мальчишку из угла и ловко поднимает за подмышки. Сам Попов ложится ровно на кровать, на себя укладывает ослабшего и смутившегося от таких быстрых действий Антона, обнимает его одной рукой за спинку, второй удерживает ручки, а вытянутые ножки накрест зажимает сверху своими. Таким образом, мальчишка оказывается практически полностью обездвиженным, пусть и объятиями, — Ну всё-всё, хватит плакать, зайчонок. Мама будет осторожна, правда, — старается оставаться понимающим мужчина, но паника вновь настигает ребёнка, и возвращаются брыканья и попытки выбраться из оков отца, — Она же тебя любит очень, и я тебя люблю…       — Нет! Нет! Вы плохие! Ненавижу! Не хочу! Пусти! Нет! — мальчик буквально бьётся до последнего, Арсению приходится держать сына очень крепко, однако, стоит Насте приспустить штанишки с одной стороны, обработать часть кожи и ввести иглу, как Антон тут же сжимается. Он, будто ёжик в опасности, хочет свернуться, но папа не даёт сдвинуться ни на миллиметр — понимает, что с иголками не шутят. Лекарство больно жжёт не только в месте прокола, оно отдаёт напряжение в ногу, отчего ту резко и невыносимо сводит, — Ай.. Больно.. Я вас не люблю, нет, не хочу ничего, отпустите, ну зачем, мне и так плохо, пожалуйста, не надо, — парнишка хрипит это куда-то брюнету в шею, нервно крутит головой, не в силах сделать хоть что-то.       — Ну, тише, детка, тебе нужно потерпеть ещё чуть-чуть, — приговаривает тем временем Настя, заканчивая вводить лекарство. Антон чувствует, как мама вынимает шприц, и шмыгает.       — Отпустиии! — пищит зеленоглазый, желая спрятаться от взрослых в самый-самый дальний угол и сидеть так безвылазно столько, сколько сможет.       — Погоди пока, Тош, — не даёт увернуться Попов и быстро стягивает штанишки и со второй ягодицы. Мальчик успевает лишь громко всхлипнуть, как иголка входит в него вновь, — Ч-ч-ч, — тут же шепчет на ушко старший, продолжая крепко держать сына. Тот, забыв о втором уколе, вновь воет побитой собакой, заливая слезами грудь папы, — Котёнок мой бедненький, маленький, — голубоглазый наблюдает, как жена медленно вводит лекарство, и поражается её терпению — их Антон тут жалобно истерит с этими уколами, а ей хватает сил делать всё правильно.       — Всё, Тош! Всё, малыш, больше не будет больно, — наконец объявляет Настя, прикладывая к месту укола ватку. Массирует с обоих сторон два ранения и возвращает на место штанишки.       — Ты мой умничка, Антошик, — продолжает успокаивать Арсений, переставая держать парнишку. Он легко похлопывает того по попе и целует в лобик, — Всё закончилось, сейчас полегче станет, будем спать…       Парнишка продолжает плакать, но постепенно под мерными поглаживаниями родителей успокаивается. Настя сидит рядом, переживая, смотрит мужу в глаза, и тот поддерживающе кивает.       — Хочешь, сказку тебе расскажу? — вдруг предлагает мужчина и перекладывает ребёнка, укладывая рядом на подушку. С «пытки» прошло уже порядка десяти минут.       — В детс-стве, — невнятно бормочет парнишка, ещё не отошедший от нервного потрясения до конца. Сил в организме тоже не прибавилось, а оттого и мозг лучше думать не стал, как и язык говорить.       — Которую в детстве рассказывал? — уточняет Попов, заглядывая в славные зелёные глаза.       Антон молчит, но как-то одобрительно выдыхает. Арсений принимает это за согласие и начинает вспоминать ту самую историю, которую мальчик, будучи маленьким, постоянно просил рассказать ему перед сном.       — «Кот, петух и лиса». В лесу в маленькой избушке жили-были кот да петух. Кот рано утром вставал, на охоту ходил, а Петя-петушок оставался дом стеречь. Уйдёт кот на охоту, а петушок всё в избушке приберёт, пол чисто подметёт, вскочит на жёрдочку, песни поёт и кота ждёт.       Бежала как-то лиса, услыхала, как петух песни поёт, — захотелось ей петушиного мяса попробовать. Вот она села под окошко да и запела:       Петушок, петушок,       Золотой гребешок,       Выгляни в окошко —       Дам тебе горошку.       Петушок выглянул, а она его — цап-царап — схватила и понесла.       Петушок испугался, закричал: — Несёт меня лиса за тёмные леса, за глубокие реки, за высокие горы!       Арсений рассказывает хорошо: негромко, медленно, с выражением. Почему именно эта сказка стала для Антона любимой, мужчина не знает, но был рад спустя время снова прочесть её сыну, чтобы успокоить и помочь бедняге заснуть.       Через пять минут мальчишка тихо сопит, не услышав даже половины сказки. Попов лежит рядом и перебирает влажные пшеничные кудряшки. Настя сидит на ковре, уложив голову на кровать, и наблюдает за сыном и мужем. Сказка расслабила и её тоже, стало как-то спокойнее, уютнее, история позволила уйти немного в волшебный мир.       Через полчаса на небольшой детской кровати тихо спали все втроём.