Это всё лирика

Адреналин и кураж заполняли каждую клеточку тела, отчего оно ощущалось невесомым. Казалось, подпрыгни и подлетишь, стукнувшись головой о потолок очередного безымянного клуба. Бан Чан уже давно не пытался запоминать их названия — уж больно много точек на карте в бешеном гастрольном графике. Главное, запомнить город. Зрителям нравится слышать упоминание родного места, это всегда вызывает довольный гул зала. А довольный зал — это счастливый музыкант, как бы банально это не звучало. Для него и 3рачи по кайфу видеть эти хмельные, но безумно довольные рожи. Он искренне любил всех этих девушек с растёкшимся от жары макияжем, суровых пацанов с района, высасывающих очередную порцию пива, залетевших после работы офисных планктонов в потных рубашках, вечно пьяных и весёлых студентов. Что бы там не бухтели хейтеры в гневных комментариях про дороговизну билетов и мерча. По-настоящему музыкантов питает энергия зала, которую они собирают, накапливают и отдают обратно в стократном объёме, оставляя себе лишь малую часть от общего мощного заряда. Он знал, что на сцене отрабатывают каждую монету, потраченную зрителем, и, когда рев зала перебивал музыку, он понимал, что реальные люди тоже так считают. Живые выступления — лучшие! После концерта, когда они завалились в тесную гримёрку, то от избытка эмоций как всегда крепко обнялись и вдоволь отдубасили друг друга по плечам. Чан не мог поверить, что он с этими обормотами колесит по стране уже пять лет, а знает их больше десяти. 3рача настолько стала частью его, что сейчас двадцатидевятилетний Чан и не представляет, как бы повернулась жизнь, не встреть он Чанбина и Джисона.

***

Всё началось со школы и молодого учителя музыки Ёнкея; у того тоже раньше была группа и, видимо, из-за ностальгии ему отчаянно захотелось собрать новый коллектив из трёх ершистых, но талантливых подростков, которых он заприметил. У Чана это был последний год учёбы, он пытался сослаться на занятость подготовки к экзаменам, но Ёнкей уговорил попробовать. Чан думал, что будет долго притираться к молчуну Хан Джисону и шумному Со Чанбину. Вот только оказалось, стоило им заговорить о музыке, и Джисона было не заткнуть, а Чанбин хоть и взрывной, но котелок у него варил. Чанбин часто находил такие рифмы и темы, которые Чану и в голову не приходили. Он, бывало, спорил с ним до хрипоты, как лучше, а потом Джисон, который весь спор отлёживался скрючившейся креветкой на диване, подходил к ним с мятым тетрадным листочком, а там на скорую руку написан текст, гармонично объединяющий их идеи, — текст с реально крутой песней. В общем, Ёнкей явно что-то знал, когда объединял их в группу. Синергия 3рачи была идеальной, а выступления — такими же жгучими, как этот острый соус. Это было классное время: Чан буквально горел созданием музыки и совместным творчеством. Их энергия сшибала с ног, и у совсем молодого коллектива дела сразу пошли в гору. 3рача выигрывала батлы в клубах, городские конкурсы, они выступали на школьных праздниках и даже через рекомендации попали на День города. Да, всего с парой песен, с самыми безобидными текстами и на разогреве, но всё же ДЕНЬ ГОРОДА — это был успех. Родители радовались и гордились сыном вплоть до момента, когда Чан заявил, что никаким экономистом не будет, а пойдет дальше учиться музыке в местный кулёк. Этот бунт принёс кучу скандалов, потратил вагон нервных клеток, дал тему для нескольких классных песен, пронизанных яростью и упорством, и в итоге закончился заветным "поступай как знаешь". А Чан уже действительно знал, поэтому взял и поступил, даже на бюджет. Тут история 3рачи могла бы закончиться, но, как ни странно, их коллектив пережил всё: учёбу Чана, выпускные годы в школе и поступления Чанбина и Джисона в тот же кулёк, даже их службу в армии. На протяжении всех этих лет они хоть несколько раз в год, но собирались и давали жару в местных клубах. Они пытались найти свой самостоятельный путь, но держали руку на пульсе жизни друг друга. В итоге так синхронизировались, что в один момент поняли — нет, игры во взрослых людей со стабильной работой на кого-то не для них. Очередная совместная пьянка после выступления закончилась взаимными признаниями в любви, чтением комментов под видео 3рачи и идеей бросить всё к чертям и зарабатывать ИХ музыкой. Так началась новая эра огненной 3рача. Благо к этому моменту у Чана были накопления и несколько авторских прав, Джисон и так был убежденным фрилансером, а Чанбин готов был уйти с тёплой должности в фирме родителей. Втайне Чан и Джисон надеялись, что богатые родители Чанбина не бросят и, даже если они уйдут в минуса, на рис им всегда хватит. Но, слава богу, им не пришлось сидеть на пустом рисе — дела неспешно, но шли в гору. Фанбаза, накопленная за эти несколько лет, активно пополнялась новыми людьми. 3рача уже были звёздами в клубах своего города, а когда они выпустили полноформатный альбом и съездили на фестиваль, сарафанное радио и интернет быстро разнесли их имя. Теперь 3рачу ждали в самых разных уголках страны. Они даже наняли менеджера и маркетолога — Чонина, тот был одним из первых фанатов ещё со школы, самым верным и требовательным. Чонин сам предложил им взяться за их группу в соцсетях, а то у них там был полный «треш» и «кринж» по его авторитетному зумерскому мнению. Где-то к концу первого года самостоятельного плавания они смогли немного выдохнуть и почувствовать вкус славы. Девушки и парни, кому кто нравится, смотрели в им рот и готовы были пасть к ногам любимых музыкантов. Поклонники при деньгах готовы были угостить всех выпивкой или накрыть стол в ресторане. Тут бы наслаждаться ранее упущенной в заботах поздней лихой молодостью, но Чана пришибло любовью, той, что закончилась крахом и отправилась на задворки памяти.

***

— Ты уверен, что хочешь двинуть дальше с нами? — бросает Джисон, выпутываясь из мокрой насквозь футболки — ведь кто-то как обычно носился по сцене больше всех. — Эй, что за вопросы, ты чего на мне уже крест ставишь, спать отправляешь? Чан тянется за сменной одеждой и, несмотря на эйфорию после концерта, уже чувствует, как поднывают мышцы. Он знал, что на завтра они будут болеть ещё хлеще, чем после спортзала. Ноги безжалостно напомнят о том, сколько часов простоял за пультом, подпрыгивая в ритм их музыки; руки же подскажут, сколько взмахов было сделано в воздухе под бит. Всё-таки двадцать девять лет — это уже не молодёжь, что бы там не твердили официальные документы. Тело уже начало давать знать о своей активной эксплуатации. Пусть уже не молодёжь, но ещё и не старик. Так что Чан, как обычно, вместо отеля был готов с группой, организаторами и всеми, кто захочет присоединиться, потусить в баре неподалёку, где, говорят, пиво дешевле, есть нехитрая закусь и столики. — Может, и отправляю, — хитро тянет Джисон и, дождавшись выпученных глаз, добавляет, — смотря, как ваш разговор с тем симпатичным барменом закончится, который с тебя весь вечер глаз не спускал и пиво до краёв перед концертом наливал. Ну да, помнит Чан этого паренька. Как не запомнить, когда на тебя влюблённые глаза ангела смотрят. На голове, правда, вместо нимба лишь копна светлых длинных волос, которые светомузыкой во все цвета радуги окрашивались и выделяли его среди толпы. Как не запомнить горячие руки с крохотными пальчиками, которые протягивали ему холодное пиво и удивительно глубокий грудной голос, желающий удачного выступления. Но, даже если Чан всё это помнил и несколько раз, ладно, сотни раз смотрел в угол сцены, где ютился бар, и ловил взгляд прожигающих чёрных глаз, разве это повод — подходить к совсем ещё молодому юноше после концерта? Чан вот считал, что абсолютно такого повода нет. О чём и уведомил Джисона. Но тут в диалог решил вмешаться до этого молчавший Чанбин: — Ты что, струсил? Ну подумаешь, у него хуй вместо пизды, так вроде тебя это не смущало никогда. — Не, он — не струсил, он — натурально зассал, — подливает масла в огонь Джисон. — Да какое ваше дело? — с проснувшимся раздражением отбивается Чан, — или что, конкуренции боитесь? Джисон, думаешь, я того симпатичного организатора концерта уведу? — Что моё — от меня не уйдёт, и вообще, когда он говорил, что большой фанат нашего творчества и автографы просил, то в меня глазками стрелял. Ты с темы-то не сползай, почему ты так сопротивляешься? Этот мальчик полностью в твоём вкусе. — А то вы знаете, какие у меня вкусы, — недоверчиво хмыкает Чан. — Знаем, — серьёзно подтверждает Джисон и Чанбин тоже из угла угукает. — Ну и какие? — скрестив руки на груди, вопрошает Чан. Джисон открывает рот, но его опережает Чанбин: — Тощее нечто, где даже ухватиться не за что. Ай! Ну и чё ты меня бьёшь! Правду ж говорю. — Ага, — вторит ему Джисон, — и до свадьбы ты блондинистых любил, это сейчас кого угодно в номер тащишь, кроме них. Ссышь снова в фанатку влюбиться? — Ой, какие все психологами вдруг стали, — язвит Чан. Чанбин же кладет ему руку на плечо и, ощутимо сжимая, втирает: — Мы тебе счастья, дурилка, желаем, сколько можно уже от людей шарахаться. — Я не шарахаюсь от людей, — спорит Чан, сбрасывая руку друга, и направляется к выходу из гримёрки, но Джисон встаёт перед дверью: — Окей, окей, ты избегаешь людей в своём вкусе, так лучше? — Он вообще, как несовершеннолетний выглядит, — кидает Чан в них последний здравый аргумент, но Джисон непреклонен: — Он работает ночью в клубе на баре, он точно совершеннолетний. — Вы не отстанете, да? — он пытается обойти Джисона не толкая, но тот снова преграждает ему путь. — Да просто поговори с ним, что ты теряешь? — настойчиво увещевает он, — адрес бара знаешь, к нам присоединиться никогда не поздно. Чан чувствует себя загнанным в ловушку, но в бессилии хмурит брови и упрямо возражает: — Вы меня что, на слабо пытаетесь взять? — Нет, — Чанбин вырисовывается рядом с Джисоном, — мы просто хотим, чтобы ты взял яйца в кулак и подкатил их к тому, кто реально нравится, а не к тем, на кого похуй. Чан не находит, что возразить, лишь гневно стреляет глазами в сторону неравнодушных и оттого таких дико душных коллег, которые за столько лет фактически стали его семьёй. Он молча расталкивает их и уходит в туалет, хлопнув дверью. Ему надо освежиться и привести в порядок мысли, у него нет сил продолжать этот спор.

***

Это было четыре года назад, когда любовь к белокурой хрупкой фанатке с очаровательными ямочками вскружила ему голову. Чан старается не вспоминать ЕЁ, но образ ангела, которая ярче всех сияла и улыбалась из зрительного зала, а потом колесила за ним в гастрольном туре и в итоге подарила пару лет счастливого брака и чудесную дочку, трудно забыть. Это было лучшее время его жизни: придя домой, он не мог насмотреться на двух своих чудесных, любимых девочек и честно старался проводить с ними всё время вне концертов и работы. Но, видимо, его стараний было мало, и всё пошло под откос. Внезапно из музы, поддержки и опоры жена превратилась в вечно недовольную всем и вся мегеру. Она хотела запереть его дома или хотя б в каком-то офисе. Потому что у них семья и пора остепениться, музыка должна подвинуться и уйти на второй план. Даже если для Чана музыка была самой сутью жизни. Это был сложный период: бесконечный стресс, бессонница и апатия ко всему и вся. Время, когда жена продолжала капать на мозги и устраивать истерики, не обращая внимание на плач дочки, которую Чан потом баюкал и укладывал снова спать. Он держался в это время только на тех колыбельных, что пел дочке, и на любимой музыке, что перед сном, ютясь на диване, включал в наушниках. Музыка спасала и давала передышку, силы на то, чтобы просто встать с кровати и прожить ещё один день до начала тура. Перед его отъездом на гастроли был новый скандал и ультиматум — или семья, или работа. Но этот выбор не имел смысла. Чан уже много лет назад понял, что его ответом всегда будет музыка. Он чмокнул дочку перед выходом, сообщил это жене и отцепил от себя впившиеся в него руки. Чан уехал в тур, надеясь, что расстояние поможет жене остыть. Каждый день слал сообщения и пытался позвонить, но её телефон оставался для него заблокирован. А когда Чан вернулся домой, то его встретили родители на вокзале и сказали, что все его вещи теперь у них дома. Чан отклонил их предложение поехать сразу к ним и сначала пытался попасть в свою квартиру, но оказалось, что замки поменяны, а дверь ему не открыли. Потом он встречался с женой в суде, но его образ жизни не подходил для опеки над ребенком. В итоге, он лишь исправно платил алименты и платежи совместной ипотеки. Ему были положены свидания с дочкой, но жена их игнорировала. А у Чана не было сил и желания с ней спорить, он просто надеялся на то, что время всех остудит и рассудит. Прошёл уже год с их развода и обретения статуса потрёпанного холостяка, но он всё ещё не чувствовал в себе силы для новых отношений. Ему и так неплохо живётся в кругу друзей, в компании склеенных на вечер девушек или парней, а главное, в окружении музыки, что не давала скучать, заполняя собой всё свободное время. А те мысли, что посещают в пять утра, когда лежишь на съёмной квартире и смотришь в потолок, пытаясь уснуть... Да кому они нужны? Это лишь топливо для написания ещё одной пробирающей до мурашек песни. В остальное время эти мысли не нужны и успешно глушатся шумом повседневной суеты…

***

Чан просто засовывает голову под холодную струю, бьющую из крана, даже не пытаясь избежать попадания воды на одежду. Чистая майка тут же намокает у горла и уже мало отличается от сырой футболки после концерта, зато теперь ему лучше. Сквозь шум воды он слышит хлопок двери кабинки туалета, но ему так пофиг, что он надеется — случайный свидетель испугается и сбежит. Вот только незнакомец, наоборот, подходит к нему, аккуратно проводит по лопаткам и пробирающим до мурашек глубоким голосом спрашивает: — Эй, с тобой всё в порядке? Теперь точно не в порядке, но Чан выключает воду, отряхивается, как собака, и стирает капли с лица, смотрит на него через отражение в зеркале и отвечает: — В полном. — А то смотри, у нас, если что, есть аптечка, могу оказать первую помощь, — говорит юноша из бара, при этом легонько царапая спину через майку, и поигрывает бровями. — Спасибо, я ещё не старик, не развалюсь. Чан устало разворачивается и приваливается спиной к бортику умывальника, уходя от обжигающих прикосновений. Вот только теперь глаза, что отпечатались в памяти, прямо перед ним, а не в отражении, и это сложно. Сложно игнорировать этот тёмный вязкий взгляд; сложно не потеряться в россыпи чудесных веснушек, покрывающих всё лицо; сложно игнорировать протянутую крошечную руку и вычеркнуть из памяти момент обретения незнакомым красавчиком формы в виде имени. — Феликс. — Бан Чан, — он отвечает на рукопожатие, и когда Феликс начинает громко смеяться, Чан не может не костерить себя за официоз. — Конечно я знаю, кто ты, но ох какой серьезный. К тебе прямо по имени и фамилии надо обращаться? Ещё и на Вы, поди? — Феликс продолжает искристо смеяться, тряся его руку и легонько проводя по тыльной стороне ладони большим пальцем. — Ну, а ты как хотел? Я старше тебя. — Ну, есть много вариантов, например Daddy~, — тянет Феликс, и заливисто смеётся над сморщенным лицом Чана. — Шучу, шучу, — быстро говорит он, наконец разжимая рукопожатие, а когда Чан уже успевает немного расслабиться, лукаво добавляет, — наверное. А дальше просто смотрит. Смотрит в самую душу своими глазищами и улыбается так пленительно, почти мило, если б не блядский язык, который медленно, влажно очерчивает нижнюю губу. Чан понимает, что он будет гореть в аду от нереализованных желаний, если не поддастся этому ходячему соблазну. В конечном счете, что он теряет? Это всё ещё приключение на одну ночь, его и 3рачи завтра уже банально не будет в городе. Прекрасный повод хоть разок отпустить тормоза. И пока сам не успел передумать, почти речитативом выплёвывает: — Когда у тебя заканчивается смена? Феликс после его слов расцветает и улыбается, как самое яркое солнышко, только на дне тёмных глаз всё ещё бушует пожар. — Меня друг должен подменить, он будет здесь минут через десять, дождёшься? — Ага, я пока в гримёрке вещи соберу, встречаемся у чёрного входа? — У чёрного входа. Чан уходит, почти физически ощущая на коже ожоги от взгляда Феликса.

***

В гримёрке, слава богу, уже никого не было, Чан не хотел бы сейчас отвечать на расспросы друзей. Он сам не знал, что творит, точнее знал, но не верил. Чан пытался абстрагироваться и думать о Феликсе как просто о парне на вечер, но друзья чертовски правы, это был не простой перепихон. Чан натурально волновался и не находил себе места, загнанным зверем в клетке наматывая круги до отведённого времени. Ладно, спокойствие, он уже принял решение и будь что будет. Сожалеть и залечивать раны на сердце будет утром, а пока стоит поддаться влиянию ночи. Легко сказать — труднее сделать. Он потерянно мнётся рядом, пока Феликс спрашивает адрес гостиницы и заказывает такси с местного приложения. Хорошо, что у 3рачи отдельные номера и администратора внизу легко подкупить. Переступая порог комнаты и закрыв дверь, Феликс берёт всё в свои крошечные ручки. Он прижимает Чана к стене и жадно целует, легонько покусывая до покалывания в губах. Постепенно Чан расслабляется и перехватывает инициативу, меняя их местами, и то, как Феликс довольно постанывает ему в губы, звучит волшебно. Чан подхватывает его, чтобы донести до кровати, но в шаге от неё Феликс ужом выскальзывает из его рук и шепчет на ухо: — Не против, если я сам разденусь? Чан может только кивнуть и, откинувшись на кровать, наблюдать, как Феликс раздвигает шторы, запуская по полу дорожку лунного света, а потом медленно снимает с себя вещи, купаясь в лунном сиянии. Это зрелище настолько эротичное и захватывающее, что в штанах становится тесно и Чан постепенно избавляется и от своей одежды, отслеживая реакции и голодный взгляд Феликса. Они остаются в одних трусах, когда Феликс не выдерживает и забирается на бёдра Чана. Они целуются, но одних губ мало, и Феликс откидывает голову, подставляя шею и грудь под горячие поцелуи. — Да, вот так, будь со мной нежным, папочка~ — Фу… Опять — папочка? Ты что, недолюбленный ребёнок? Чан приподнимает его лицо, заглядывая в глаза, но Феликс не отвечает, лишь хитро улыбается и подаётся за поцелуем. И боже, какую бы ахинею не нёс его рот, целуется он офигенно. С напором, с прикусываниями, с постанываниями своим низким голосом. Чёрт, это натурально незаконно — с внешностью ангела вытворять эти дьявольски соблазнительные вещи. Чану давно не было так хорошо, его затягивает в омут наслаждения. Внезапно Феликс прерывает серию поцелуев, наклоняется к самому уху и вкрадчиво шепчет: — А если недолюбленный, долюбишь? — спрашивает и тут же прикусывает мочку покрасневшего от вопроса уха. Чан же понимает что "да" долюбит, но вместо слов лишь ещё сильней прижимает Феликса, вжимая их возбуждения в пространство между телами, усиливая приятное и такое нужное сейчас трение. Феликс рокочуще стонет, и этот звук ласкает слух. Нижнее белье поспешно скидывается на пол, Чан разводит сведённые ноги Феликса, чтобы растянуть как следует, но его ожидает приятный сюрприз в виде анальной пробки, что поблёскивает в свете луны. — Во всеоружии? — спрашивает Чан, легонько поглаживая края пробки, отчего Феликс нетерпеливо елозит по простыне. — Не был уверен, что доберёмся до спальни, вдруг пришлось бы заниматься этим в кабинке туалета или машине… — его голос прерывается на рваный стон, когда Чан достает наконец пробку с максимально пошлым звуком. — Папочке нравится? — шепчет Феликс приторно сладким голосом, одновременно проезжая по пальцам Чана задницей, оставляя на руке следы от вытекающей смазки. Возбуждение натурально застилает глаза, в голове проносятся слишком заманчивые образы того, как Феликс покорно бы отдался ему в любом месте. Ох, Чана откровенно ведёт, он быстро натягивает приготовленный презерватив и подминает Феликса под себя, набрасываясь, как голодный зверь. Неужели у него и правда такой недотрах? Он ведь спал всего пару дней назад с …нет, хоть убей, не сможет вспомнить имя той девицы. Почему же всё, что происходит сейчас, воспринимается так ярко, так полно, так правильно и необходимо? Чана переполняют контрасты этой ночи. Феликс под ним — это покорная малышка, Феликс на его бёдрах — это бестия, задающая ритм для их тел. А его стоны? Чёрт, Чан натурально хочет записать звуки этой ночи: шум деревьев за окном, шорох штор, опадающих от сквозняка, треск сминаемых в страсти простыней, поскрипывание кровати, шлепки разгорячённых тел и гортанные стоны Феликса. Он готов сделать трек из этой ночи и слушать его на повторе, наслаждаясь звучанием. В этой ночи нет ни одной фальшивой ноты, только полная гармония всех испытанных чувств.

***

Когда чувство наслаждения от пережитой эйфории притупляется и сознание выплывает из блаженной неги, Чан обнаруживает, что Феликс уже убрал салфетками весь беспорядок на своём теле. Сейчас он уже держит в губах незажжённую сигарету и, перехватив взгляд, скользящий по ней, спрашивает: — Будешь? — Года три не курил… — Ну как хочешь... Феликс щёлкает зажигалкой и затягивается так сладко и упоенно, что Чан, лишь смотря на него, через пару затягов не может сдержать соблазна и тянется за раскуренной сигаретой, которую Феликс без споров отдает. Непривычно. Лёгкие саднит, но в то же время появляется старое, почти забытое, но охуенное чувство лёгкости. Чан бросал курить из-за ребёнка, и наверное до сих пор верил, что начинать не надо, но... Пора признать, что он давно не часть той семьи и их жизни. Даже если ему удастся стать воскресным папой, сигареты тут погоду не сделают. Они продолжают курить одну на двоих, коротко переплетая пальцы при передаче и просто смотря друг на друга, улыбаясь, как два самых счастливых в мире идиота, не говоря ни слова. Чану кажется, что это сон, — ну не может в жизни быть так хорошо. Ему ещё никогда так восхитительно ни с кем не было, даже с бывшей женой. Воспоминания о ней тёмной тучей застилают мысли, и он не успевает заметить, как фильтр сигареты уже обжигает пальцы. Спасает Феликс, который забирает окурок, тушит, а затем жмётся ближе, заглядывая в глаза. — О чём задумался? — Да так, призраки прошлого. Чан пропускает его белоснежные, чуть взмокшие у корней пряди между пальцами. Они явно обесцвеченные, но всё равно очень мягкие, нежные, почти невесомые. Феликс сам по себе весь как лёгкое перышко, кажется, задень — и взмоет вверх, оставляя Чана одного пылиться на земле. Он чувствует себя придавленным земным притяжением и новыми чувствами, которые появились в этот вечер и набирают вес с каждой секундой. Чан думал, что он уже никогда не влюбится, он думал, что ему это не нужно, но оказалось, нужно, да ещё как, только вот нужно ли это Феликсу? — Что теперь будем делать? — спрашивает Чан, заранее боясь услышать ответ. Феликс же, недолго думая, легко ему отвечает: — Ну как отдохнешь, можем ещё один заход устроить, или если совсем умотался, то предлагаю душ и баиньки, только, чур, с тебя колыбельная! — Колыбельная? — от удивления Чан даже забывает возмутиться оценке своей выносливости. — Ага, — беззаботно щебечет Феликс, а потом, понизив голос, проникновенно добавляет, смотря в самую душу, — есть у меня одна песня, под которую я очень хочу уснуть. — И какая же? — Все-таки мы ложимся спать? И да, эти недовольные, надутые губы смотрятся ужасно мило, но Чан не хочет его сильно дразнить, не сейчас. — Ну я могу тебе её перед следующим раундом сыграть, то потом ты так "умотаешься", что и без всяких колыбельных уснёшь. — Звучит многообещающе, — Феликс улыбается и тянется за поцелуем, а отстранившись шепчет свое желание, — "Сектор Газа — Лирика". — Ого, не думал, что ты знаешь эту песню. — Да так, слышал на одном концерте... Чан сползает с кровати, чтобы достать гитару из чехла. Они с 3рачей почти не играют акустику, но под настроение иногда заходит. Феликс лежит поверх вороха постельного белья, в лунном свете его кожа сияет, и он сам кажется ослепительно белым. Наверное эта песня и правда подходит этой ночи, Чан по памяти подбирает аккорды и негромко затягивает: "Сигарета мелькает во тьме Ветер пепел в лицо швырнул мне~..." На протяжении песни сияющие глаза напротив загораются еще ярче и кажутся слишком знакомыми... Под конец песни Чан даже думает, что вспомнил, где именно он их видел. “Я возьму тебя и прижму Как родную дочь А-ха! Hас окутает дым сигарет Ты уйдёшь, как настанет рассвет~...” Феликс, не дожидаясь завершения последнего припева, встаёт, убирает из рук мешающуюся гитару и занимает её место на коленях Чана. — Какой ты нетерпеливый, сам же просил. Чан не может сдержать ласковой улыбки и отказать себе в желании приобнять эту драгоценную ношу. — О нет, я очень терпеливый, иначе б я даже второй куплет тебе не дал исполнить, — максимально серьезно заявляет Феликс и сосредоточенно очерчивает своими крошечными пальцами мускулистую грудь Чана. Это немного щекотно, но больше приятно. Чан расслабляется под этими нежными, но требовательными прикосновениями и решается на вопрос: — Ну как, в этот раз было лучше? — М-м-м? — Я ведь года два назад уже играл эту песню в акустике, как раз в вашем городе, если я правильно запомнил блеск этих глаз, — со смешинкой в голосе спрашивает Чан, убирая с глаз Феликса прядки чёлки. — Не-а, в нашем городе не играл, — рука Чана замирает и он уже успевает подумать, как феерически облажался, когда Феликс продолжает, — я у друзей гостил, когда на концерт ходил. — Фух. — Напугал? — Ну есть такое, — немного нервно признаётся Чан. — Но я очень рад, что ты меня запомнил, мне приятно, — словно в подтверждение своих слов Феликс ластится и обнимает его крепко–крепко, прижимаясь к груди, — я тоже тебя не забывал, даже подписался в соцсетях и все ваши песни послушал. — Хмм, то есть ты стал фанатом уже после концерта? — Ага, в тот вечер другу из клуба рук не хватало — выходил на подмогу. Иначе бы я на ваш концерт по возрасту не прошёл. — Так… А сейчас бы прошёл? — обеспокоенно тянет Чан, внутренне проклиная Джисона. Феликсу же так откровенно смешно от его заминки и он, смеясь, тыкает в бок: — Какой ненавязчивый способ спросить, есть ли мне восемнадцать; не волнуйся, папочка, теперь бы прошёл. — Да почему — папочка-то! — не то чтобы Чан против, но это так странно и смущает. — Ну, ты такой большой, сильный, — Феликс оглаживает его руки, проводит по груди, слегка задевая ноготками соски, — неужели не хочется прижать меня как в песне и сделать своим? — Трудно сделать своим того, кто уйдет с рассветом и кого я не увижу до нового тура, — бубнит Чан, в мыслях сокрушённо добавляя, а может, и вообще больше никогда не увижу. Но Феликс не разделяет его упаднического настроения, вместо этого он несколько секунд смотрит на него, а потом просто заявляет: — Я мог бы поехать с тобой. — А как же учёба? — Я закончил школу и всё равно хотел пока взять перерыв и подумать, кем хочу стать. — Допустим, а какие вообще планы на жизнь? —Эй! — Феликс легонько его стукает по плечу, — говоришь реально как папочка. — Феликс, пожить для себя это хорошо, но важно найти своё место в жизни. — Да-да-да, папочка, я понял, — раздражённо покорным тоном отмахиваются от него. — Феликс. — Ну хорошо — есть у меня одна давняя мечта, только она не от меня зависит. — Какая? — Стать парнем крутого музыканта, с отличной бицухой, текстами, голосом и внушительным достоинством — поможешь исполнить? — говорит Феликс эти смущающие вещи, а сам глазками своими так и стреляет. Сердце Чана почти тает, но он, собрав волю в кулак, непреклонен: — Феликс, я же серьезно. — Я тоже. В развернувшейся битве взглядов Чан выигрывает банально потому, что Феликс фыркает и клюет его поцелуем в нос. — Ну, папочка, не будь таким суровым, я же говорю, хочу подумать. Неужели ты против, чтобы я думал в приятной компании? Или ты против статуса парня? Ну уж извини тогда, просто за левым музыкантом я никуда не поеду, так и знай. Эй, нам же было хорошо вместе? Феликс заглядывает ему в глаза и, дождавшись кивка, как само собой разумеющееся, заканчивает: — Тогда соглашайся. Ну чего ты, я же тебя не в брак тащу… Он ещё совсем молодой конечно, у него всё просто, хотя, может, и не стоит усложнять раньше времени? В конечном счете Чан не против попробовать. Он готов доверить ещё раз своё сердце в чужие руки, и очень надеется, что больше его не заставят выбирать между любовью к человеку и любовью к музыке.