Картина, улыбка и воплощение Красоты

— Будь я художником… Взгляд скользил по слипшимся локонам, и не разобрать, где в яркий красный въелась кровь, а где пестрел лоснящейся усладой натуральный пигмент. Кровь не своя — чужая. Только на белой прядке небрежный мазок с рваными краями и стекающими под собственной тяжестью вниз каплями. Кисть слишком мокрая или краски, милашки, разбавили. Под глазами рыцаря синевой осела усталость, а на сухих нецелованных губах — улыбка, как дребезжащий, но крепкий, испытанный в неумелых руках ковбоя, хрусталь. Урони — не треснет, только звякнет тихо. А ведь такой принято на полке с антиквариатом хранить да пылинки сдувать. — Я бы тебя, мяу, так написал. Аргенти отчего-то молчит, но всяко лучше слушать тишину, чем переполненные благоговением оды какой-то очаровательной дамочке, давно почившей да завёрнутой в тряпки, как полагается покойникам. — Художники пишут о красоте, дарованной Идриллой этому миру. У тебя, мой дорогой друг, намного лучше вышли бы колышущиеся на рассвете колосья. Или лошади. Прекрасные, благородные создания, — он задумчиво смотрит в то место, откуда должно было показаться пылающее солнце этой системы, яркое и слепящее, но оно, под тяжестью сна, задерживалось. Бутхилл только усмехается, рукавом растирет подсохшую на щеках кровь. — Так у меня есть одна. Тоже благородная, да и скачет ничего так… Рыцарь в ответ лишь улыбается несмело, протягивает руку и с нежностью, насколько возможно было передать её через бесчувственные доспехи, вытирает остатки с лица рейнджера. Выходит, откровенно говоря, плохо и неловко. — Ты тоже воплощение множественных даров Красоты, душа моя. “Скажешь тоже!” — хочется возразить. Есть ли красота в куске упакованного в полимер металла со вставками из глубоких царапин и трещин? — Что за милота! Ну ты и прилипала. Засунь поглубже свою милую Красоту и поцелуй меня, рыцарь. — Я весь в крови, — как-то глухо отзывается Аргенти, не переставая прожигать рейнджера тёплым взглядом. Где-то в глубине начинки из микросхем и проводов затаивается грусть, вполне живая и осознанная, в отличие от тела. — А я что, нет? — возмущается Бутхилл и тянет рыцаря к себе за руку, по-собственнически, ломая последние сомнения. Приминает его к себе за талию и утыкается носом куда-то в плечо, укутанное полотном пропитанных кровью волос. Липкие, они щекочут ему щёки и пристают к губам, будто и без них во рту недостаточно железного привкуса. Аргенти не отталкивает, как думается в закромах мозга, там, где копошится рой надоедливых мыслей, только прижимает покрепче к себе и оставляет тёплый след поцелуя на макушке. Невинный и почти детский, приторный, как осевшая на корне языка последняя выпитая ими Услада на планете празднеств. — А я бы спел про тебя, — шепчет Аргенти, чувствуя оседающее на плечах дыхание. — Ну нет. Милота какая, я уже слышал твоё изумительное пение. От тебя только одни звуки ушам приятны… — Бутхилл. — Ну, и имя моё ты произносишь ничего так. На горизонте показалось будто бы откушенное яблоко — солнце, лишенное своей идеальной круглой формы проголодавшимся исполином и напоминающее больше искаженный месяц. Поблёскивающие звезды утихали там же, на кромке, и только на самой вершине неба, над их головами, ещё мерцали, догорая. Пускай Аргенти и видел в этом моменте воплощение Красоты, Бутхилл наблюдал её в другой форме. И, будь художником, написал бы.