Заколдованный мой сад

Одно было хорошо: в изоляторе Серёжа лежал без соседей. Полузабытая роскошь одиночества. Хочешь — слушай музыку без наушников, хочешь — оставь на тумбочке недоеденный кусок шоколадки, точно зная, что найдёшь его на том же месте. Так себе утешение, правда, если к осени собираешься умереть. Первое время Елена Петровна твердила: Серёжа, ты только не читай этих жутких новостей, не забивай голову слухами. Понаблюдаешься, ингаляции поделаешь — к весне выпустят. Потом стала говорить: ну, не к весне, но к майским экзаменам-то точно. Главное, не переживай. Слушайся врачей. Они знают, что делать, они вылечат. Теперь догорал июнь, оседая на подоконнике надоедливым тополиным пухом, и Елена Петровна уже ни о чём таком не говорила — только о всяких мелочах. Кошка в подвале принесла котят. Оба Серёжиных соседа завалили ЕГЭ по математике. В холле ремонт делают, краской воняет — ужас. Хорошо, у тебя тут свежий воздух, окна в палисадник… Серёжа кивал, улыбался, разламывал напополам принесённые шоколадки: «Угощайтесь». Елена Петровна приходила всё реже, и он её не винил. На самом деле, ему никто и не нужен был. Когда-то давно он успел привыкнуть к одиночеству, и теперь просто вернулся к начальной точке. Почти как в детстве: Серёжа, белая стена, наволочка с синеватым казённым штампом, книжка. Только теперь добавились ещё цветы в лёгких. К осени они дадут плоды, и Серёжа умрёт, и это, наверное, тоже будет как возвращение домой. Олега в изолятор не пускали: Серёжа сам так попросил. * * * — У люпина, — сказал ему человек в белом халате, — слабая корневая система и нет размножения черенками, так что метастаз мы не ожидаем. Это хорошая новость. К сожалению, других хороших новостей нет. Сергей, вам известна причина вашего состояния? Да, тогда она была ему уже известна. Ещё как известна. Дрянь, которую в начале зимы завёз беспечный турист из Японии, сперва казалась байкой, городской легендой: кашлять цветами? Что за бред. Когда начнут срать бабочками, разбудите. В марте закрыли границы; в апреле главврач Боткинской больницы выбросился из окна, потому что его пятнадцатилетняя дочь умерла, задохнувшись лилиями; к маю Апокалипсис был в полном разгаре, но Серёжу это уже мало волновало. Он содрогался в мучительных судорогах, выкашливая в платок смятые комья лиловых соцветий, и думал: только бы Олегу не сказали. Люпин. Волчий боб. Это надо же так попасть. Хранишь свою тайну годами, баюкаешь близко к телу, как больную руку, а потом твоё же тело сдаёт тебя с потрохами, харкая пошлым символизмом всем напоказ (и ещё задрав температуру к тридцати девяти — это уже просто так, для красоты, чтоб жизнь мёдом не казалась). Серёжа почти не слышал, о чём говорит ему белый халат. Думал только: может, Олег всё-таки не поймёт? Он же не ботаник. Вообще, мало кто знает, что люпин называют волчьим бобом, особенно в городе, а не в деревне… А, чёрт. Всё Олег поймёт, он же «Гарри Поттера» читал. — Сергей, вы слушаете? «Да», хотел сказать он, но согнулся в кашле. Тёмно-лиловый цветок на платке выглядел хищным — острые и тонкие его тычинки его были загнуты, как клыки. Горло жгло. Голова была тяжёлой и горячей. Хотелось (уткнуться лбом в прохладную руку и завыть: я умираю, смотри, умираю, потому что ты не любишь меня) закинуться горстью жаропонижающего и хоть немного поспать. Его привезли сюда в четыре ночи, и с вечера он глаз не сомкнул. Кашлял, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не будить соседей, с самого отбоя. А а потом его в эту же подушку и вывернуло тёмной цветочной горечью. — Вы у нас третий такой пассажир за неделю. Сколько вам лет? — Семнадцать. — Ну-ну. Первой девятнадцать, второму четырнадцать… Сергей, скажите честно: несчастная любовь? — Не понимаю, о чём вы, — ему хотелось сказать «не ваше собачье дело», но когда болеешь загадочной привозной дрянью, с людьми в белых халатах лучше не ссориться. — А хорошо бы, чтоб поняли. Давайте так, откровенность на откровенность. Это болезнь подростков, одиноких чувствительных дам и прочих нервных личностей. Ни одного пациента со счастливой личной жизнью. В Москве вчера умерла барышня, которая считала себя невестой Курта Кобейна. Не смогла смириться с тем, что Кобейн не вылезет из гроба и замуж её не возьмёт. Понимаете, к чему я клоню? Серёжа качнул головой. Его мутило. Ужасно хотелось почесать горло изнутри: казалось, цветы щекочут тычинками нежные воспалённые ткани. — В Якутске умирал молодой человек вашего возраста, чуть помладше. Слёг, когда узнал, что его барышня гуляла с другим. Барышня пришла, раскаялась — и через два дня ИВЛ не нужен, а через две недели выписка с диагнозом «здоров». Выходили из больницы за ручку. А был без пяти минут труп… Сергей, я надеюсь, ваша тоска сердечная — не какая-нибудь Эми Уайнхауз и не девушка из аниме? Мне сказали, вы личность творческая, и аниме любите. Он снова мотнул головой. Это Олег любил аниме, Серёжа просто иногда одалживал его футболки. — Вот и хорошо. Потому что лечить вас, буду честен, нечем. Подумайте хорошенько, что можно сделать, чтобы мы и вас через две недели выписали. А то ведь обидно будет умирать просто так, по глупости, а? Вы во всех отношениях симпатичный молодой человек — быть не может, чтобы там такой уж неразрешимый вопрос… — Да пусть тебя в аду черти ебут, — сказал Серёжа. Опустил голову на руки и заплакал. * * * Жизнь назад, в новогоднюю ночь, они стояли с Олегом на холодном балконе, отгородившись от всех спинками перевёрнутых старых стульев и прочим хламом. В оранжевой тьме над городом вспыхивали и рассыпались салюты. В бокале детского шампанского (которое Олег втихаря щедро разбавил пронесённым под пальто джином) почти не осталось пузырьков. — Я не верю в это всё, на самом деле, — сказал Олег. — Желания и прочее. Куранты — а какое мирозданию, если по чесноку, дело до курантов? Люди сами себе дату придумали. По-моему, если чего-то хочешь, надо этого брать и добиваться. — Это же просто традиция. Как целоваться под омелой. Омелы на балконе не было. Да и откуда бы ей взяться? Серёжа всё равно почему-то глянул вверх — но с потолка ожидаемо свисал лишь клок паутины. Краешком сознания, уже порядком нетрезвого, он всё равно представил себе, как Олег его целует. Картина была такой чудесной, что даже губы заныли. — Я ни разу не целовался, — ляпнул он вслух. Тут же прикусил губу, но Олег только хмыкнул: всё ясно, Серёжа надрался, с мысли на мысль скачет. — Я тоже. Ну и что? — Это ужасно, вообще-то. Мне семнадцать. Скоро старость. А я до сих пор ничего в жизни не попробовал. — Зато ты олимпиаду по информатике выиграл, — утешил Олег. — Пошли они со своими олимпиадами, — выпалил Серёжа. — Распил денег один. Государство — Левиафан, а все эти его иница… иницити… и-ни-ци-а-тивы — это просто щупальца чудовища. Я лучше умру, чем буду на государство работать. — Серый, я ж тебе вроде не так много налил… Серёжа фыркнул и отвернулся. Вылил в рот остатки тёплого алкоголя — сладость пополам с горечью, еловое послевкусие джина. Он знал, что становится сварливым, когда пьянеет. Ну и что? Олег сам его выбрал в друзья, пусть терпит. Помолчали, глядя на вспышки салютов. За спиной, в духоте общей гостиной, пульсировала музыка — бессмысленный упругий бит в брызгах синтезаторного веселья. Всё ещё нестерпимо хотелось целоваться. Профиль Олега сейчас, в полумраке, казался профилем римской статуи. — А тебе, — Серёжа сглотнул комок в горле, — ну, нравится кто-нибудь? — В плане? — В плане того, что скоро старость и помирать. — А, ты про это. Серёжа закусил губу. Сердце глухо колотилось. Под бой курантов он ничего не загадал — не успел, в голове теснилось слишком много, от «изменить мир» до «новой приличной клавиатуры». Но предложи ему сейчас исполнить одно-единственное желание, и он выбрал бы, чтобы Олег ответил «нет». Олег не имел права на кого-то ещё, — нет, тут же мысленно поправился Серёжа, конечно, имел; не раб же он на цепи, но — но, но, но — от самой мысли о третьем лишнем у Серёжи сводило зубы. С тем, что им не стать Ахиллом и Патроклом по Эсхилу, он смирился ещё в пятнадцать. Когда он усадил Олега смотреть байопик про Уайльда, на первой же взрослой сцене Олег заморгал и спросил растерянно: «Так он пидор, что ли?» Нет, досмотреть досмотрел, и даже похвалил в конце — но каждый раз, когда в кадре оказывались два влюблённых мужчины, сваливал то на кухню за бутербродами, то в уборную. Что ж. Они могли, по крайней мере, стать Ахиллом и Патроклом по Гомеру. Может, и не быть вместе — но быть друг для друга, без третьих лишних, без... — Нравится, — сказал Олег. — Давно. Внутри у Серёжи что-то оборвалось. — Ты не говорил, — пробормотал он. — А надо было? Ты не спрашивал. И про себя ничего не рассказываешь же никогда. — Так мне и нечего рассказывать, — соврал он торопливо, радуясь, что в полумраке Олег не видит его глаз. Тот затушил недокуренную сигарету о стену. — Вообще никто не цепляет? Серёжа мотнул головой. — Не твоего уровня? — в голосе Олега слышалась усмешка. — Да при чём тут это, — сказал Серёжа с досадой. Ревность жгла изнутри, горчила желчью на языке. Подмывало спросить «кто?» — но остатки здравого смысла удерживали его от того, чтобы сделать себе ещё хуже. Нет, но серьёзно, кто? Олег никогда не смотрел даже ни в чью сторону… Или Серёжа не замечал? Не хотел замечать? Балконная дверь скрипнула. — Мальчики! Вы что тут стоите на сквозняке? — сердито спросила Елена Петровна очень сонным и очень трезвым голосом. — Марш с балкона! Когда второго января Серёжа начал кашлять, разумеется, поначалу он решил, что его продуло.