одна бутылка Кьянти

Кристофер Бан случается с Феликсом, когда ему едва исполняется девятнадцать, погожим субботним днём, чуть ближе к вечеру. Вообще-то, Рейчел никогда не была особой милашкой, но сейчас выглядит так, словно именно с неё рисовали Сейлор Мун и Хэллоу Китти одновременно. Улыбается, сияя ангельским светом и, кажется, слегка краснеет от смущения. Наверное, — думает крошка Феликс, ещё толком не начавший жить по-настоящему, — это нормально для влюблённой девушки. Кто их, этих девушек, разберёт? Наверное, он и сам бы смущался на её месте, впервые в жизни решившись познакомить родителей со своим избранником, да не просто с парнем, а сразу с женихом. Да, она уже целую неделю только и делает, что пересказывает снова и снова тот судьбоносный момент, когда он, заикаясь и робея, сделал ей предложение, всего через каких-то восемь месяцев отношений. В целом, Феликсу всё равно — со старшей сестрой он никогда не был особенно близок. Но правила приличия, тщательно привитые родителями, заставляют его надеть свежую отглаженную футболку и самые приличные джинсы, и всё же спуститься в гостиную, чтобы принять участие в столь ожидаемом всеми членами семьи знакомстве. Хоть бы, — думает крошка Феликс, всё ещё наивный, как пятилетка, — он и правда на ней женился, да и забрал к себе. Хоть задирать и читать нотации больше не будет. С семьёй у Феликса отношения так себе последние лет десять. Сначала он рассматривает отца, всего такого с иголочки, торжественного и натянуто статного. Здравствуйте, Кристофер. Проходите, Кристофер. Не представляете, как я рад. Смех, да и только. После — маму, радушную и ласковую, улыбающуюся во весь рот, аккуратно причёсанную и так же как папа натянуто гостеприимную. Жуть, да и только. Благо, Оливия, как и он сам, не питает особого интереса к делам сердечным старшей сестры, поэтому, хотя бы она не раздражает вселенским счастьем от встречи. Феликс никогда не мог понять этой лицемерности, которой грешат, кажется, все взрослые на планете, хоть вовсе не взрослей сам. Он даже готовится сказать что-то нейтральное, естественное и умеренно доброжелательное, но, как только поднимает глаза на гостя, с ним случается Кристофер Бан, чтоб его, и вся недолгая, толком не начавшаяся, такая лёгкая, состоящая из абсолютно понятных радостей и горестей, жизнь крошки Феликса превращается в настоящий апокалипсис, ограниченный размерами огромного, но совершенно неопытного сердца. — Крис, — зачем-то повторно представляется Кристофер, протягивая Феликсу руку, и улыбается то ли как блаженный, то ли как святой. — Ага, — невпопад отвечает Феликс и не соображает протянутую ладонь пожать. — Вот как. Понятно. Рейчел, кажется, порядком смущается, говорит что-то не совсем лестное о том, что он, Феликс, у них слегка того, вечно что-нибудь эдакое откалывает, но на него можно вовсе не обращать внимания. Мол, у родителей девочки получаются куда лучше, чем мальчики. Ничего особенного, так-то. Всё, как всегда. Феликс бы и внимания не обратил на эти порядком надоевшие колкости, но этот самый Крис, что случился с ним вот только что, хмурит широкие тёмные брови, и довольно строго говорит «не обижай его», а потом снова улыбается, прицельно крошке Феликсу в глаза. Наверное, ужин проходит довольно гладко, по крайней мере, Феликс не замечает ничего, выходящего за рамки столь обожаемых родителями приличий. Ладно, если уж на чистоту — он вообще ничего не замечает — ни вкуса еды, ни смысла разговоров, звучащих за столом, ни неловких шуток отца, которые тот искренне считает смешными, — ничего не замечает вообще, словно он пьян или не успел проснуться после недостаточно продолжительного сна. Потому что этот самый Кристофер — широкие плечи, добродушный взгляд и немного щенячья улыбка, — с ним уже случился, но осознать это слишком сложно и, пожалуй, слишком страшно. Когда папа отлучается за бутылкой хорошего вина («такой повод, такой повод!»), а сёстры удаляются на кухню, желающие, как порядочные хозяйки, помочь маме принести десерт (бедная Оливия обязательно после стребует с Рейчел компенсации в виде суммы на карманные расходы), Феликс отчаянно пытается проморгаться, чтобы, наконец, Кристофера рассмотреть. А тот улыбается так ласково и так мягко, словно Феликс настоящее чудо и сокровище, а не едва знакомый подросток и весьма неудачный брат его невесты. — Тебе, кажется, не очень по душе все эти семейные сборища? — спрашивает он, почему-то на английском, с таким родным австралийским акцентом. Голос у Кристофера тоже мягкий, совсем юный, и Феликс вдруг думает, что Рейчел вовсе ему не подходит. Впрочем, куда ему понять других людей? Он в себе-то толком ещё не разобрался. — Да… не так, чтобы очень, — признаётся он, нещадно попирая заветы родителей отвечать вежливо и по шаблону. И тут же добавляет с такой улыбкой, словно и сам признаёт правоту слов сестры: — Я у нас в семье не очень получился. Кристофер же на это фыркает, и вовсе не шутливо, и лицо его на какое-то мгновение становится грустным. — Я уверен, что это не так. Я, знаешь, тоже не люблю весь этот официоз. Просто понимаю, что через всё вот это нужно пройти, чтобы никого не обижать. И это звучит так, словно между ними теперь заговор, общая на двоих тайна, и это заставляет сердце в тощей груди крошки Феликса биться так сильно, что он, кажется, краснеет. И только беспомощно улыбается. Феликс бы хотел хоть что-то ответить, поговорить с ним ещё немного, но в гостиную возвращается вся семейка, и приходится снова замолчать и есть дурацкий тирамису, который никогда ему не нравился. Рейчел ведёт себя действительно странно. То есть, если верить дорамам, все эти ужимки, смешки и высокий голос свойственны всем девушкам, когда рядом любимый парень, но Рейчел-то не из дорамы, и она вовсе не хохотушка, господи. Впрочем, возможно, она как раз такая, — добрая и милая, просто младший брат никогда ей не нравился, вот и не старалась с ним быть ласковой. От этих мыслей делается грустно, и, как бы ни хотелось поглядеть на Криса ещё немного, Феликс тихо говорит, что устал, и уходит к себе в комнату. Упав на кровать, он долго просто дышит и ждёт, пока шум в ушах хоть немного стихнет, пока сердце успокоится. Сердце, впрочем, успокаиваться не желает, поэтому он берёт свой мобильный (с милой подвеской в виде большеглазого цыплёнка), открывает мессенджер и пишет короткое: «Кажется, мне пиздец». Если бы не Хёнджин — самый-самый лучший на свете друг, отзывчивый и всё понимающий, - Феликс уже, возможно, отдал богу душу с тоски и одиночества. Но Хёнджини есть, слава всем богам, и он отвечает так быстро, словно держал телефон в руке в ожидании сообщения. «Что случилось, зай?» О, Хёнджин — очень особенный человек. Если вообще человек, если честно. Он не похож ни на кого на свете, даже на героев дорам или айдолов, потому что он ласковый, ужасно смешной, очень искренний и надёжный, он всегда принимает Феликса таким, каков он есть. А ещё — постоянно использует вот эти забавные нежные словечки, вовсе не подходящие парню, да ещё и в обращении к другу, а не к хорошенькой девчонке. Но Феликс к этому привык почти сразу, и очень быстро научился отвечать тем же. «Мне пиздец, зай», — набирает он в ответ, немного думает и добавляет «пошли гулять?». Хёнджини уже больше года живёт один, с тех самых пор, как окончил школу, зарабатывает себе на жизнь, выполняя частные заказы на дизайн афиш, флаеров и визиток, чему выучился сам по видеоурокам на ютуб. Естественно, родители Феликса его презирают и искренне считают, что именно из-за его пагубного влияния их непутёвый сын решил отдохнуть после окончания школы, а не попытался поступить в какой-нибудь престижный вуз на престижную профессию. Были бы ещё у Феликса мозги на такой вуз. Получив согласие, Феликс накидывает куртку и, быстро попрощавшись со всеми и на последок кинув на Кристофера тревожный взгляд, юркает в заказанное такси, чтобы не тащиться пешком целых полчаса. Хёнджин, хоть и не похож ни на кого, выглядит именно как герой дорамы или айдол, во что его ни одень. Очень красивый. Феликс его красоту очень любит и искренне ей восхищается, постоянно лучшим дружочком любуясь. — Что случилось? — вместо приветствия спрашивает не на шутку обеспокоенный Хёнджин, когда Феликс выходит из такси, но тут же притихает, глянув ему в глаза. — Ох, детка. Гулять, или ко мне? — Гулять. Хочу пройтись, ладно? Ты сегодня не очень уставший? — Я третий день бездельничаю, так что мне прогулка тоже не помешает. Ты мне только сразу скажи — тебя кто обидел? А потом молчи, сколько влезет. Феликс улыбается и даже прикусывает губу, потому что очень вдруг хочется обниматься, но позволять себе подобное ему сложновато. Дома такое никогда не было принято, и, хоть Хёнджини и не против, всё равно трудно. — Никто. Правда-правда, никто не обижал. Просто… сейчас, дай мне немного времени. Через пару сотен шагов Феликс набирается смелости, и просто очень подробно пересказывает сегодняшнюю встречу, а потом неумело и неловко пытается описать свои чувства. Хёнджин, хоть и молчун, интроверт и не любитель общения со всякими там людьми, в этих самых людях разбирается очень хорошо. А ещё — в чувствах и эмоциях, вот что странно. И в словах он всегда осторожен, потому что — как он сам утверждает, — близких и любимых людей надо беречь, а слова могут нехило так ранить. Обычно Феликс старается ему не верить, хоть и понимает в душе, что это правда, потому что осознавать, что, выходит, своей семье он не так-то и близок, совсем не хочется. Впрочем, сейчас точно не до них, и Феликс ждёт, что дружочек скажет. — Ого, — Хёнджин склоняет голову на бок, как птичка, и рассматривает Феликса внимательно, но всё ещё мягко. — Вот это ты влип. — В смысле? — Ну… знаешь, ты ещё никогда ни о ком вот так не говорил, как об этом парне. — Он показался мне довольно милым. — Я тоже милый, — Хёнджин улыбается немного дурашливо, — но при мне ты не краснеешь и не заикаешься. — Ты не «милый», Джини. Ты — лучший. А он… я даже не знаю. Я действительно не понимаю, почему так разволновался при нём. Может, я просто надеюсь, что в моей семейке появится хоть один приятный человек, с которым можно будет общаться нормально. Кажется, Хёнджин имеет, что сказать на этот счёт, но решает не выдвигать своих предположений, чтобы Феликс смог сам додуматься. Вместо развития своих теорий он вдруг говорит: — Как ты думаешь, я совсем ненормальный? — В смысле? — В смысле, что я… чудак? Так все говорят. Я не совсем подхожу под современное общество и всё такое прочее. Всё у меня, не как у людей. Феликс улыбается от уха до уха, и мягко прикасается к руке лучшего друга: — За это я тебя и люблю. Если ты и чудак, то я не меньше. Знаешь, это самое «общество», которому мы не подходим — сплошь лицемеры, карьеристы и притворщики. Я рад, что мы им не подходим. Хёнджин задумчиво кивает, усмехнувшись. — Белые вороны. Но вот что мне интересно, Ликси. Если я выкину что-нибудь эдакое, ты… Как бы это сказать? Будешь меня осуждать? Это даже звучит бредово, поэтому Феликс исключительно в шутку напускает на себя серьёзный вид и даже останавливается, чтобы строго спросить: — Ты употребляешь наркотики? — Тьфу на тебя, нет, конечно. — Может, ты, в тайне от меня, бьёшь кошек и младенцев? — Вот же ты дурачок. Я делаю это открыто и с удовольствием, ведь это бесплатно. Держать серьёзный тон становится всё сложнее. — В таком случае, ты нападаешь на беззащитных старушек и отбираешь у них последние деньги? — Только по пятницам. — Уже неплохо. Ммм… У меня закончились идеи. — То есть, — Хёнджин смеётся, — всё остальное ты мне простишь? — Если оно приносит тебе радость и не заставит нас перестать дружить, то да. Феликс действительно крошка, и относится ко всему довольно просто, мгновенно принимая решения о том, как о чем думать, и Хёнджин — натура сложная и самому себе часто не понятная, — ценит в нём это буквально безгранично. — Тогда окей. — Расскажешь? — Ага. — Но попозже? — Пока не знаю. И мы тут собрались ради тебя, а не ради меня. — Мы собрались ради встречи, — спорит Феликс, — к тому же, я даже не знаю, что со мной. Если пойму — ты узнаешь об этом первым. Идут молча, толком не выбирая маршрут, просто идут в тёплом весеннем вечере, и это так хорошо. Вдвоём молчать совсем не напряжно, и нет смысла отыскивать неинтересные общие темы для разговора. Просто хорошо вот так гулять. Ближе к одиннадцати приходит сообщение от матери о том, что она сегодня устала, но настроение слишком хорошее для того, чтобы он его портил, поэтому ему стоит вернуться домой в приличное время и не шляться где попало. Настроение ожидаемо падает, но ссориться совсем не хочется, поэтому он пишет короткое «ок» в ответ и тяжко вздыхает. — Мне домой надо. Мама на взводе, а отец наверняка выпил, поэтому может отругать, а я этого не хочу. Поэтому я поеду, ладно? Спасибо, что погулял со мной. Когда подъезжает такси, Феликс улыбается лучшему другу и машет рукой, но тот вдруг очень серьёзно говорит: — Это ничего, если ты в него влюбился, Ликси. Если честно, мне тоже очень нравится один мальчик. Я об этом говорил. — О… Признаться, вот такого поворота Феликс не ожидал, но никаких негативных эмоций на это внезапное признание не испытывает. — О, хорошо. В смысле, мне нормально, договорились? Я не против, зай, правда. Всё в порядке. — Обещаешь? — Клянусь. И всё же осторожно коротко обнимает. — Хочешь, я сбегу, когда все уснут? — Не нарывайся, детка. Я всё равно пока не знаю, что тут обсуждать. Лучше приезжай завтра, ладно? С ночёвкой. Голова гудит от обилия впечатлений и мыслей и, лёжа в своей кровати, крошка Феликс, затаив дыхание, пробует хотя бы мысленно произнести «я влюбился». Получается так себе, и дело тут вовсе не в том, что в парня. Просто он ещё никогда не испытывал ничего подобного, настолько, что даже не задумывался о самой возможности влюбиться. В смысле, влюблённость, как и хорошая семья, всегда идеальная укладка, красивый саундтрек на фоне — всё это из дорам, а не из обычной жизни. Поэтому ему сложно, очень сложно определить, является ли то, что он чувствует, влюблённостью. Чтобы не мучаться, Феликс занимает себя тем, что представляет Хёнджини с мальчиком. Каким-нибудь хорошеньким и улыбчивым мальчиком, добрым и смешным. Картинка кажется ему до того органичной и правильной, что даже получается уснуть в хорошем настроении и в относительно привычное время. Просыпается Феликс довольно рано, но не слишком. Отец уже уехал на работу, мама отправилась по своим непостижимым делам обеспеченной домохозяйки, а сёстры всегда предпочитали спать подольше, — ну что за удача. Позавтракать в одиночестве и тишине — роскошь в многолюдной и не самой отзывчивой к чужим желаниям семье. Потягивая апельсиновый сок, Феликс лениво листает ленту социальной сети, особо не вчитываясь в содержимое постов. По утрам он вообще мало на что способен, что приносило не мало неприятностей в школьные годы. Но сейчас ему никуда не надо и можно, наверное, ещё целый час спокойно и в своё удовольствие тупить, пока домочадцы не проснулись. В голову лениво пробирается мысль о том, что стоит выпить кофе, и он идёт к кофе-машине, широко и сладко зевая. Дверной звонок застаёт тот момент, когда он доливает молока в большую чашку и делает первый глоток. Наверное, будь он немного бодрее, пришлось бы задуматься о том, кого принесло в одиннадцать утра воскресенья, но Феликс, не смотря на вертикальное положение и открытые глаза, ещё спит, поэтому просто открывает дверь, и чуть не выпускает чашку из рук. Кристофер Бан сияет на утреннем солнце, как какое-то неизвестное божество, и улыбка его из смущённой вдруг делается просто очень доброй. — О, — говорит крошка Феликс и неловко отступает от двери, чтобы гость мог войти. Сердце в груди делает головокружительный кульбит и приземляется где-то в районе желудка. — В смысле, доброе утро. — Я тебя разбудил? — Нет, я уже… Феликс только сейчас осознаёт, что стоит перед будущим родственником в нелепой своей пижаме (всё те же мультяшные цыплята отдыхают на облаках, и пуговицы на рубахе застёгнуты криво), лохматым, как искупавшийся воробей, и босым. — Извини, я просто не ожидал… А Рейчел ещё спит. Она по выходным всегда спит долго. Кристофер теперь выглядит по-настоящему смущённым, и говорит себе под нос: — Тогда я попозже… Но именно в эту секунду крошка Феликс, а точнее — горящее огромное сердце в нём, говорит: — Я классно варю кофе. Заходи? И Кристофер заходит так поспешно, словно только и ждал этого приглашения. — Я сейчас, только приведу себя в приличный вид. — Не нужно, — гость улыбается настолько хорошо, что Феликсу делается дурно и сладко одновременно. — Ты же у себя дома, а я пришёл без приглашения. Всё в порядке, правда. Мама или сестра, если увидят его в таком виде перед гостем, точно устроят взбучку, но сейчас Феликсу плевать, и он благодарно улыбается, приглашая на кухню. — У тебя выходной? — Я бездельник, — сознаётся Феликс, решив сварить кофе в турке, чего не делал почти никогда. Про свои таланты он, кажется, немного приврал. — Не учусь, не работаю. Просто болтаюсь без дела. Кристофер снова хмурится, сев на тот стул, где совсем недавно сидел сам Феликс. — Почему ты всё время себя ругаешь? — Ну, мама и сёстры так говорят. А кто я такой, чтобы им не верить? Феликс, на самом деле, так давно к этому привык, что уже не расстраивается, а произносит подобное шутливо и дурашливо. — У тебя выходной? — он возвращает вопрос, когда ставит перед гостем чашку и садится напротив, напрочь забыв о том, что смотреть на человека в упор совсем не вежливо. — Да, выкроил пару свободных дней. Знакомство с вашими родителями и всё такое. Обещал сегодня сводить Рейч по магазинам, не думал, что приду слишком рано. Упоминание сестры немного задевает, но Феликс привычно не даёт себе задуматься о чём-то подобном, и просто кивает, как хороший мальчик. — Я бы предложил её разбудить, но, боюсь, это может закончиться кровавой бойней. Кристофер, кажется, не сразу понимает, шутка ли это, но решает ответить улыбкой. И от этой улыбки, спокойной и искренней, крошке Феликсу вдруг хочется плакать. Чтобы хоть как-то сдержаться, он спрашивает: — А где ты работаешь? — Я же вчера рассказывал, — кажется, Кристофер вовсе не обижается и не обвиняет, но Феликсу всё равно делается ужасно неловко. — О, боже, прости. Я вчера был… очень уставший, да и сборища семейные действительно не люблю… Извини, пожалуйста. — Да ерунда, чего ты. Я занимаюсь музыкой, продюссирую разных интересных ребят, иногда даже с большими агентствами работаю. — Ого, — выдыхает впечатлительный крошка Феликс, и только повторяет: — Ого. Это… потрясающе! — Ты так думаешь? Обычно это не сильно впечатляет. — Ты чего?! Музыка! Это же так интересно! И ты на чём-то играешь? Кристофер выглядит смущённым, польщённым и вдохновленным одновременно, и рассказывает с явным удовольствием о том, как учился в Сиднее, как сам осваивал множество программ, как искал свои первые заказы, как написал свою первую песню, которую в жизни никому не покажет, потому что это, конечно, тихий ужас. Феликс слушает, забыв о кофе, забыв закрыть рот, и только задаёт новые и новые вопросы, жадно впитывая каждый ответ. Кристофер же, явно уже не совсем безызвестный в этой сфере человек, этим вниманием словно насыщается, наслаждается им, и рассказывает всё больше и больше. А ещё шутит. Нелепо и трогательно, но ужасно смешно. Феликс смеётся, чуть прикрывая рот ладонью, и уже не стесняется открыто смотреть, и голова у него идёт кругом, а сердце бухает в груди, как набат. Конечно, на самом интересном месте появляется Рейчел, и Феликс моментально грустнеет, опускает взгляд, берёт свою чашку и, кисло улыбнувшись Кристоферу, встаёт из-за стола, чтобы не смотреть, как эти двое будут ворковать. На удивление, сестра в нормальном настроении, поэтому не отпускает в его адрес колкостей, и даже почти спокойно соглашается, когда Кристофер вдруг предлагает пообедать где-нибудь вместе (и предлагает взять Оливию с собой). Нет, Феликс не обольщается. Он — крошечка, наивный, как месячный котёнок, во многом откровенно глупый, а ещё — он до сих пор верит в возможность какого-нибудь необычайного Чуда, которое изменит его жизнь, но. Чудеса — чудесами, а сестрица просто старается быть милой и не показывать жениху истинного отношения к членам своей семьи. Точнее — к одному конкретному младшему брату. Вот и соглашается взять мелких с собой, ведь они с Кристофером уже почти семья и всё такое прочее. Больше всего на свете — видит бог, если он только есть, — крошка Феликс хочет принять приглашение и ещё провести время с этим невероятным человеком, но надо быть последним идиотом, чтобы рассчитывать на то, что Рейчел даст им пообщаться. — Извини, хён, — с виноватой улыбкой говорит он и пожимает плечами так, словно в его отказе повинны лишь непреодолимые обстоятельства. — Но я уже пообещал встретиться с Джини. Кристофер, кажется, весьма искренне расстраивается, но тут же берёт себя в руки и зачем-то спрашивает: — А кто такой Джини? Или кто такая? — Хёнджин. Это мой лучший друг, и мы собирались провести время вместе сегодня. Что и говорить — Феликс ничерта не понимает в этикете и так называемой «вежливости», по велению которой Кристофер задаёт этот совершенно ненужный вопрос. — Вот как, — тот кивает очень серьёзно, — обещания, данные лучшим друзьям, ни за что нельзя нарушать. А у нас с тобой ещё будет куча времени поболтать, правда? Феликс ошалело кивает, потому что этот ответ тоже кажется ему странным. Словно Кристофер мог бы взаправду хотеть с ним разговаривать. Люди максимально странные. Из размышлений о социуме Феликса выдёргивает комментарий Рейчел, которая опять называет Хёнджини «дрянным бездельником», а их дружбу — «ерундой ради безделия». И да, это всё ещё обидно, ужасно обидно, и Феликс не сдерживается. — Да пошла ты. Много ты понимаешь — у тебя ни одной настоящей подруги в жизни не было. И выходит из кухни так быстро, что чуть не спотыкается на ступеньках. Мерзкая, некрасивая, глупая сцена. Теперь Кристофер, который, кажется, действительно неплохо к нему отнесся, в нём разочаруется и больше не захочет болтать. Мысль об этом буквально разбивает сердечко, и без того воспалённое и нервное, и Феликс жмурится, чтобы сдержать злые слёзы. Вообще-то, он та ещё плакса и неженка — папа прав. Он ревёт куда чаще сестёр и мамы, вместе взятых, обижается на всё на свете и даже жалеет себя иногда, вот в такие моменты, как сейчас. — Какая же она отвратительная, — резюмирует Хёнджин, красивый, как с обложки модного журнала. — Как её вообще земля носит, фу. И что твой Кристофер в ней нашёл? — Он не мой, — сдавленно пищит Феликс и зябко ёжится. — Не говори ерунды. И вообще — они скоро поженятся, так что… Дальше договорить он не успевает, потому что новые слёзы, уже не злые, а просто напуганные, падают на щёки так внезапно, что он сам не сразу понимает, что опять ревёт. Вот в чём прелесть Хван Хёнджина: он настолько преисполнился в мысли о том, что они двое максимально не похожи на всех остальных, что плюёт на этих самых «остальных», и сразу, прямо на улице, без предупреждения обнимает крепко-крепко. Он немного выше самого Феликса, и шире в плечах, и объятья получаются такими уютными и надежными, что крошка громко всхлипывает и позволяет себе не сдерживаться. — Вот ещё, реветь из-за такой бессердечной идиотки, — уговаривает Хёнджини, самый замечательный на свете друг. — Ну-ну, Ликси, ты же понимаешь, что она просто завидует. Ты же в тысячу раз её сильнее и лучше, она не может и никогда не сможет позволить себе быть собой, а ты можешь. Ну их всех, а? Пошли лучше, поедим чего-нибудь сладкого, хочешь? Сладкое, желательно, в неприличных количествах — лучший способ поднять себе настроение. — Ну, — решает Джини, когда Феликс немного успокаивается, сидя за столом уличной кафешки, — твои вонючие предки хотя бы дают тебе денег. Хоть чем-то они должны компенсировать свой сучий характер. — Да, без денег было бы совсем тухло. Хёнджину настолько плевать на то, что о нём подумают, что он, без малейшего зазрения своей вечно спящей совести, достаёт из кармана электронную сигарету и сладко затягивается, выдыхая в тёплый воздух вкусно пахнущий ягодами дымок. — Дашь попробовать? — Оно тебе надо? — Ой, мамочка, будешь читать мне нотации и здоровом образе жизни? Хёнджини смеётся, он всегда смеётся, если Феликс называет его «мамочкой», и протягивает электронку. — И не подумаю, дочь моя. Кури в своё удовольствие. Сладкий дым ложится на язык лёгким холодком, Феликс обстоятельно к себе прислушивается, осторожно вдыхает и, ожидаемо, закашливается. — Первые несколько затяжек всегда неприятные, особенно, после мороженого. — Прикинь лицо моей матери, если бы она сейчас меня увидела? О, боже, её бы перекосило до неузнаваемости. — Насколько процентов бы выросла её ненависть ко мне? — Мм, — Феликс пробует затянуться ещё раз, но решает, что для первой попытки ему хватит. — Процентов на восемьсот. — Во всем мире нет столько ненависти, ты что. — О, в этом её способности буквально безграничны, зай. Обсуждать родителей они могут и до бесконечности, пока языки не заболят, но в этот раз Хёнджин выбирает более интересную тему. — Знаешь… Я вчера тебе сказал, что мне тоже… ну, нравятся мальчики. — Ага. — И я… в общем, мне и правда нравится один конкретный. — И ты молчал?! Хёнджин немного думает, а потом улыбается как-то ужасно смущённо. — Не поверишь — мне действительно было неловко. Нет, вовсе не потому, что я взаправду верил в то, что ты будешь против, или что-то такое в этом роде, просто… Хёнджини признаётся так легко, и так свободно обо всём этом говорит, что крошка Феликс вдруг смелеет и говорит с не свойственной ему иронией: — О, боже, он что — жених твоей сестры? Вот это, конечно, был бы перебор. Джини смотрит с сомнением, даже одну бровь приподнимает: — Кто ты, и куда ты дел моего Ликси? — Хотел бы я его куда-нибудь деть, если честно… Но давай уже, рассказывай! Что такого в этом парне, что ты стеснялся мне рассказать? — Понимаешь, он… ну, в общем… он меня младше на два года. Кажется, для Джини это значит немало, хоть Феликс и не понимает, какая разница, кому сколько лет, пока это не противоречит уголовному кодексу. Два года — сущая ерунда. — Ну и что? — И ниже меня, — добавляет Джини таким драматичным голосом, что Феликс в толк взять не может, смеяться сейчас, или сочувственно погладить по руке. — И? — И он ещё не окончил школу. Феликс и правда ничерта не понимает в сложном устройстве жизни, поэтому просто глупо хлопает глазами. — Ну как ты не понимаешь? Он такой… ну… классный. Вроде и ребёнок ещё совсем, но, с другой стороны, действительно мужественный. Упорный, смелый, умный, как сто тысяч таких, как мы с тобой. И он так выглядит, что… ему бы кого-нибудь крохотного, буквально карманного, миленького, нежненького… А лучше — нежненькую. — Хреновая затея, влюбляться в нормальных. — Хэй. Феликс Ли. Просто навсегда забудь слово «нормальный» в этом смысле, понял меня? Ты нормальный, я нормальный, и Кристофер твой, и Чонин тоже. Не бывает «ненормальной» любви. Феликс притихает под этим залпом праведного негодования, и спешит оправдаться: — Я имел в виду, в парней, которым нравятся девушки, Джини, ничего такого. Ещё как «чего», но сейчас в этом признаваться не стоит. — Это называется «натурал», детка. Или «гетеро». Но никак не «нормальный». — Натурал, хорошо. Хреново влюбляться в натурала, если ты не девчонка. Так лучше? — Лучше. И правда хреново. Немного помолчав, праведным негодованием разражается уже сам Феликс: — И вообще! Что за чушь ты несёшь? Ты вообще хоть раз в зеркало смотрел? Ты же красивый, как… как… да тебя даже сравнить не с кем! Ты очень, очень красивый. И эти волосы отросшие тебе так идут! И ты милый. И нежный. И чуткий, и совсем не тупой. — Тупой, вообще-то. Феликс фыркает. — Ты планируешь со своим парнем физику обсуждать? Или что там он изучает. Да, с образованием мы оба не особо справились, но это вовсе не значит, что ты тупица и не можешь быть интересным. Вот мне с тобой всегда очень интересно! — Ну так то ты. — Он что, такой вот сноб? Типа моей семейки? — Нет, вовсе нет. Хотя, я понятия не имею, что и как он сейчас. Мы давненько не общались. — О, так вы знакомы? — Он в моей школе учится. На класс младше. Он сразу во второй класс старшей школы поступил, потому что слишком мозговитый. — Ого. — Вот и я о чём. На самом деле, он всегда мне нравился, хотя я тогда ещё не понимал толком, в каком смысле. А тут мы встретились случайно, разговорились… и я пропал. Он вытянулся, скулы такие стали… — Покажи фотку? Кажется, этой просьбы Хёнджин очень ждал, потому что он с готовностью берет телефон, открывает галерею и протягивает лучшему дружку открытую на весь экран фотку. Феликс рассматривает её очень внимательно, и ласково улыбается. — Он на лисичку похож. Очень красивый, правда. И кажется очень милым. Джини, кажется, хочет вдариться в драматические рассуждения о своей неудачливости, но опять резко меняет курс разговора. — Требую равноценного обмена. — Что? — Ну, я признался тебе, что мне нравится парень. Ты в ответ не признался, но хотя бы не споришь — зачту это. Я показал тебе его фотку, так что ты должен мне показать своего. Феликс немного теряется. У Джини всё как-то вверх ногами в голове, и не всегда получается за ним поспевать. — Но… откуда же я возьму фотки? Я должен был исподтишка его снять, пока мы разговаривали утром? Идея супер, но я чувствовал себя тёплой весенней лужей где-нибудь в лесу, знаешь, вовсе без мозга. — Тогда, расскажи. Это немного странно. Феликс и правда ещё не успел сам с собой договориться, как-то принять новую реальность, все эти чувства, названий к которым он ещё не подобрал, а тут нужно обо всём этом говорить вслух, да ещё так, чтобы Джини было понятно. То есть — словами, а не просто вздыхать и смущённо булькать, забыв, как работает речевой аппарат. — Ну… он… он очень добрый. И ужасно милый. А ещё, он просто ужасно шутит, но мне смешно. Одновременно похож на пятилетку и на очень взрослого мужчину. Он так улыбается, что у меня внутри бабочки… — Головастики. — Что? — Головастики. Если ты — тёплая лесная лужа, то в тебе должны быть головастики. Феликс обрабатывает полученную информацию несколько секунд, а потом смеётся в ладонь. Хёнджини непостижимый, конечно. — Да, они самые. Шныряют туда-сюда и щекочут хвостиками. Это не самое приятное, но такое сладкое ощущение. Знаешь… с самой первой секунды он со мной так разговаривал, словно… кроме тебя, со мной никто так не разговаривал никогда. Словно мы на равных. Он, кажется, действительно хорошо ко мне отнёсся, даже один раз осадил Рейчел, когда она опять меня дразнила. А ещё, он так живо и так страстно рассказывал про свою музыку, что мне казалось, я её слышу. Он по-настоящему в неё влюблён. — А ты — в него, — почему-то грустно говорит Хёнджин, и улыбается так сочувственно, что Феликсу снова хочется плакать. — Наверное… наверное, да. Он правда потрясающий! — Красивый? — До мурашек. У него волосы кудрявые, смешные такие завитки надо лбом и ушами. И плечи широчущие, мамочки. Он, наверное, совсем капельку меня выше, но выглядит таким сильным и надёжным, как крепостная стена. — Я просто обязан на него посмотреть. — Но… — Заюш, — Хёнджин говорит с ужасно театральной покровительной интонацией. — Если он такой крутой дядя и работает в крутой компании, у него сто процентов есть инстаграм. — Я не запомнил название его компании… — Ничего, думаю, в подписках твоей сестры не слишком много Кристоферов. Сейчас, дай мне несколько минут. Хенджин забирает у немного ошалевшего Феликса свой телефон, набирает номер и говорит совершенно незнакомым, воркующим голосом. Нет, не голосом даже, а голоском: — Хани, дорогой, привет. Не отвлекаю? Душенька моя, у меня к тебе дело на миллион… нет, миллиона нет, но тут вопрос не просто жизни и смерти, тут речь о настоящей любви. Да я знаю, знаю… Мне нужно найти одного человека в инсте. Данных немного, но они довольно специфические. Хорошо, бутылка Кьянти, уговор. Так… Зовут нашего искомого человека Кристофер Бан. Нет, кореец. Не знаю корейское имя. Музыкальный продюсер, работает в какой-то большой компании. Думаю, ему до тридцати. Я скину тебе инсту его невесты, думаю, это поможет. Хорошо. Да, ты, безусловно, самый лучший во всём мире, дорогой. Жду. Феликс опять глупо хлопает глазами. — Что это было? — Это был вызов экстренной всесильной помощи. Мой хороший знакомец. Я недавно делал несколько афиш для его клуба, и чего-то заобщались. Помимо прочих своих достоинств, Хан Джисон способен раздобыть абсолютно любую информацию о ком угодно. Не представляю, как он это делает, но все, кто его знают, подтверждают, что это так и есть. И, судя по всему, бутылка хорошего вина — это просто мизерная плата за его услуги. Так что скинь мне аккаунт твоей противной сестрицы, будем разыскивать твою зазнобу. Для Феликса всё это до того странно. Хёнджини словно и правда живёт в другом каком-то мире, где не действуют привычные социальные законы и правила. Что всегда есть в доме Хван Хёнджина — это мороженое, вино и несколько сотен видов жидкости для электронок. Уже ближе к полуночи, когда вторая бутылка розового игристого подходит к концу, он берет свой телефон и победоносно улыбается. — Готово, Хани нашёл. Не сомневаюсь, что именно его. Феликс вдруг чувствует жар во всем теле, особенно, на лице. Сердце заполошно взбирается к горлу и трепещет там, как пойманная в силки птичка. Словно это не просто открытый аккаунт в соцсетях, а целиком весь Кристофер. — Подожди, — тихо говорит он и сглатывает. — Подожди, не смотри. Я первый… Это даже смешно, но у крошки Феликса дрожат пальцы, когда он осторожно нажимает на @gnabnahc в сообщении от Джини. Довольно скромная лента, никаких хайлайтс, совсем немного подписок и почти два миллиона подписчиков. Феликс даже дыхание задерживает, когда открывает каждый пост, один за другим, не смея нажать на сердечко. И улыбается, как идиот, потому что Кристофер, такой хороший, такой славный, совсем не пафосный, на каждой фотографии улыбается, то сидя за музыкальной аппаратурой, то гуляя по ночным улицам Сеула, Сиднея, Милана и Парижа. И волосы у него почти на всех фото кудрявые, но иногда выпрямленные, и это тоже так упоительно хорошо. — Ты светишься, ты в курсе? — А? — Ничего-ничего, любуйся, зайка. Мне-то можно посмотреть? Забыв о том, что у самого Джини есть ссылка, Феликс протягивает свой телефон (подвеска в виде мультяшного цыплёнка тихо звякает цепочкой), и просто не может дышать. Джини рассматривает открытый пост очень внимательно, несколько раз листает карусель туда-сюда, и сосредоточенно кивает. — Он выглядит… классно. В смысле, черт возьми, детка! Я понимаю, почему ты влип. Если он ещё и хороший человек… Его, кстати, по-корейски Чан зовут, ты увидел? — Нет, — честно выдыхает Феликс и до боли кусает губу. — Как же так, Джини? Что же мне делать? Будь Хван Хёнджин человеком, он бы мог посоветовать что-то вроде «подпишись на него», или вовсе «смирись». Но он, благо, не человек, и логика у него особенная и странная (ни разу Феликс с ней не спорил), поэтому он говорит: — Ну, для начала, нам нужна ещё пара бутылок. Нам стоит хорошенечко напиться, чтобы голова кругом, и, возможно, от души пореветь. Только лучше заказать что-нибудь из еды, потому что тошнота в мои планы не входит. А утром, с головной болью и сухостью во рту, мы уже подумаем, как дальше жить. Я вот, например, думаю, когда напьюсь до чёртиков, приглашу Чонина на свидание. И гори оно всё синим пламенем. Нет, так нет. Один раз живём, зай, и всё равно помрём. В понимании Хёнджина, две бутылки на двоих — это вообще не «напиться». Феликс не так, чтобы питал страсть к алкоголю, но сейчас понимает, что это буквально идеальное решение. Осталось только понять, где взять сил на то, чтобы перестать пялиться на фотографии Кристофера и закрыть инстаграм. Феликс Ли плачет примерно с третьей бутылки по пятую, ужасно устаёт, и всё говорит, говорит, говорит, говорит о том, какой Кристофер прекрасный. — Я, — вдруг говорит он в пятом часу утра, едва ворочая языком, — хочу покрасить волосы в белый. — Прямо сейчас? — Да, Джини. Сейчас. Мне очень надо. Хенджин на это только кивает, кое-как встаёт на ноги, едва не уронив бокал, тянет Феликса за руку и звучно икает. — Тогда, пошли. — Меня родители убьют. — Да пошли они на хер, детка. Вот уж кого мы точно слушать не будем. Феликса, не привычного к такому опьянению, сильно шатает, но вдруг становится очень весело. Он подхватывает свой бокал, доливает остатки вина, нещадно забрызгав ковёр, и едва не врезается в двери лифта, ползущего на их этаж слишком медленно. Сонная девушка в круглосуточном смотрит на них сначала с опаской, но быстро расслабляется, видимо, поняв, что особой угрозы (Феликс обрушивает несколько пачек рамёна с полки, делает глоток из взятого с собой бокала и невнятно извиняется) они не представляют. — Миледи, — выдыхает Хван Хёнджин, оперевшись на стойку, — в ваших руках спасение одной страдающей души. А то и сразу двух. Посмотрите, пожалуйста, на этого молодого человека. Как считаете, он красивый? — Красивый, — девушка смущённо улыбается. — А я? — И вы, очень. — Ясно тебе, дурень? — почему-то ворчит Хёнджин, глядя на Феликса, отчаянно старающегося больше ничего не задеть. — Не особо. — Ну и дурак. Что и требовалось доказать. Вы не смотрите, что он такой дурак, мы просто немножко пьяненькие. — Совсем немножечко, — подтверждает Феликс. — А я бы не заметила, если бы вы не сказали. Хёнджин расплывается в широкой улыбке: — Иногда я просто обожаю женщин! Милая, продайте нам, пожалуйста, две упаковки белой краски для волос и штучек шесть соджу. И ещё что-нибудь, во что я смогу его завернуть, нам нужно покрасить только его голову. Краска на волосах ужасно воняет, и Феликса начинает мутить, но Джини включает кондиционер и становится полегче. Соджу после игристого, это как чёрствый хлеб после стейка, но они оба уже в таком состоянии, что вкус не имеет особого значения. — Джентльмены, — мурчит Хёнджин на ломаном английском, намазывая пахучую голубую жижу на волосы лучшего дружочка, — предпочитают блондинок. Вот скажи, твоя сестричка — блондинка? — Нет. — Ну вот и кто после этого дура? Холодная вода из душа протрезвляет, ровно настолько, чтобы хватило сил доползти до кровати и упасть лицом в подушку, прямо так, с мокрыми волосами, и почти моментально уснуть. Утро начинается после обеда, врываясь в и без того непростую жизнь Феликса Ли головной болью и почти непереносимой жаждой. Хёнджин, оказывается, уже проснулся и выглядит вполне сносно (выигрыш в генетическую лотерею, или проданная дьяволу душа, не меньше), он приносит стакан ледяной воды, две таблетки аспирина и чашку крепкого кофе. — Живой? — К сожалению. — Да, ты совсем ещё дитя, дочь моя. — Ну мам… Феликс отшучивается рефлекторно, жмурясь на слишком яркий солнечный свет, но пьёт всё предложенное и скоро обнаруживает, что может жить. Даже встаёт с кровати и тихо стонет. — Ой, бля, — выдыхает Хёнджин и тяжко вздыхает. — Ой, бля. — Что? — Знаешь… лучшее средство от похмелья и разбитого сердечка — поход в салон и по магазинам. — В какой салон? — Ну… я, мягко говоря, не профессиональный парикмахер. Только теперь Феликс, помятый и едва соображающий, вспоминает, чем они развлекались ранним утром, и крепко жмурится. — Мне лучше на себя не смотреть, да? — Всё не так страшно, но лучше отдаться мастеру, пусть доведёт мой шедевр до совершенства. Из зеркала в ванной на Феликса смотрит несчастное бледное существо, лохматое как спаниель, и лохмы эти переливаются всеми оттенками жёлтого и оранжевого, с яркими чёрными подпалинами. Выглядит это ужасно, даже плачевно, но Феликс вдруг думает, что ему идёт. Точнее, пойдёт, если всё это исправить. Хёнджин бесцеремонно входит в ванную, пока Феликс отмокает под контрастным душем, и вносит очередное предложение: — Давай устроим денёчек для себя, любимых? Я знаю один восхитительный салон, дорогущий, как чёрт знает что, но оно того стоит. Всякие спа-процедурки, массаж, похмельный супчик и, конечно, окрашивание твоих волос. Там такие девочки работают, закачаешься. Нет, правда, Ликси, пойдём? Сегодня понедельник, там точно будет свободно. Феликс, не привыкший к тому, чтобы на него смотрели, когда он без одежды, порядком смущается. — Ты раньше никогда такого не предлагал. Я даже не знал, что ты таким увлекаешься. — Старался тебя не смущать. Но маски сброшены, всё такое прочее, так что… пойдём? Наверное, и это странное решение Хёнджина окажется верным. Феликс одевается, натягивает на голову капюшон одолженной у Джини толстовки, чтобы не распугивать прохожих, и намертво засыпает в такси. — Хей, крошка… открой глаза, пожалуйста. Нет, можешь не просыпаться, просто иди за мной, хорошо? Даже без алкоголя накануне, Феликс ничего не соображает со сна. Но выбирается из машины и послушно идёт за другом. Благо, Хёнджин сам объясняет причины бьюти катастрофы на голове Феликса, а милые девушки не отпускают никаких комментариев. В удобном мягком кресле перед зеркалом Феликс опять засыпает, на автомате идет до мойки и обратно, не обращая внимания ни на разговоры вокруг, ни на шум фена. Рассмотреть своё новое отражение в зеркале он не успевает, потому что его опять куда-то ведут. В полутёмной комнате очень тепло, звучит приятная музыка и пахнет какими-то незнакомыми цветами. А массаж оказывается действительно райским наслаждением. — Нравится? — спрашивает Хёнджин, растекаясь по соседнему столу. — Почему мы не ходили сюда раньше? — Ты не был полностью готов к познанию этих удовольствий, мой ученик. Но с этого момента я обещаю, что мы будем сюда наведываться как минимум пару раз в месяц. Феликс, наконец, чувствующий себя живым, хочет ответить что-то шутливое в тон, но миниатюрная девушка начинает разминать его спину неожиданно сильными руками, и, вместо заветного расслабления, Феликс чувствует, что опять собирается реветь. На самом деле, вот так к нему никогда не прикасались, и сейчас он зачем-то представляет, что это могли бы быть руки Кристофера. Кристофера, который никогда не прикоснётся к его обнажённой коже. Кристофера, который через несколько месяцев женится на его сестре. Кристофера, который никогда на него не посмотрит, потому что он-то нормальный. Да, Хёнджини был прав, это словно неуместно, Феликс с этим абсолютно согласен. Хёнджини нормальный, и все геи в мире нормальные, все, кроме него самого. Феликс легко принимает, что в любви нет и не может быть «неправильного», но не может применить эту истину и к себе. Потому что он сам — урод и явно нездоровый. Он неправильный совершенно, поломанный какой-то. Может, влюбиться в парня и не страшно, но… Но он влюбился не просто в парня, а в жениха своей родной сестры. И, какими бы натянутыми ни были их отношения, она остаётся его родным человеком. Феликс чувствует себя не просто уродливым, но и предателем. А ещё — бесконечно одиноким, обречённым и таким грустным, что хочется скулить. — Ну ты чего? Феликс не отвечает, только слезливо хмыкает и крепче жмурится. Но слёзы всё текут и текут, никак не останавливаясь. Мама ожидаемо устраивает скандал. Отец, так же ожидаемо, цедит сквозь зубы что-то про разочарование и просто перестаёт разговаривать с единственным сыном. Рейчел только усмехается, а вот Оливия вслух говорит ровно то, что все они боятся произнести вслух, но признают, как самую позорную из истин: — Ты совсем на девчонку похож стал. Может, купить тебе платьице? И смеётся. Если честно, Феликс бы показал им средний палец, но перспектива лишиться финансирования и возможности видеть Кристофера хотя бы иногда вынуждает прикусить язык и просто промолчать, глотая обиду. Интересно, над кем они будут издеваться, если он исчезнет? Мысли о желании исчезнуть появляются время от времени, и они манят и пугают одновременно. Потому что жить хочется, но как жить самостоятельно, Феликс понятия не имеет, а как выживать со своими домочадцами — не представляет. Кристофер наведывается довольно часто, и каждый раз Феликс чувствует крылья за спиной и сияет самой искренней и самой счастливой улыбкой. Удивительно, но Кристофер действительно очень тепло к нему относится и с удовольствием с ним разговаривает. Кажется, ему искренне нравится разговаривать с Феликсом, и он удивительно быстро запоминает всё: имя лучшего друга, любимых исполнителей, фильмы и мангу, отзывчиво выслушивает и с непередаваемым жаром рассказывает о своей музыке. Крошка Феликс рядом с ним тает, а когда осознает, что, кажется, Кристофер приходит в выходные пораньше специально, чтобы пообщаться наедине, и вовсе перестаёт понимать, как дышать. Он то смущается и не может выдавить из себя ни слова, то говорит так, словно привык открыто общаться с кем-то, кроме Джини, и в обоих случаях Кристофер просто принимает это, как должное. За ужинами, если Кристофер не остаётся, мама и Рейчел обсуждают, какой её жених добросердечный, что так печётся о непутёвом мелком, но самому Феликсу стоило бы не напрягать хорошего человека, и вообще, поменьше высовываться, когда тот приходит. От всех этих разговоров Феликс окончательно путается в себе и своей самооценке, потому что Кристофер и Джини говорят одно, а семья — противоположное, и, если задуматься, согласен он как раз с родителями. Периоды невероятной эйфории сменяются часами чёрной тоски, и чем больше звучат разговоры о подготовке торжества, тем дольше длится всё тяжелеющее отчаянье. Наверное, действительно нужно отказываться от общения, не попадаться на глаза, потому что после свадьбы… Конечно, очень здорово, что Рейчел съедет, но и у Кристофера закончатся поводы наведываться к ним. Фраза «я влюблён в мужа моей сестры» звучит куда страшнее, чем «я влюблён в жениха сестры». Кажется, Чонин соглашается на свидание, и Хёнджин с головой падает в зарождающийся свой роман, находя всё меньше и меньше времени на то, чтобы выслушивать нисколько не меняющееся по содержанию нытьё крошки Феликса. И нет, он не осуждает, не обижается и не злится. Не потому даже, что он вот такой терпила, просто он искренне рад за Джини, считает, что тот заслужил самой большой на свете любви, поэтому напоминает о себе всё реже. Дежурное «как дела?» и «да я так же» становится почти ритуалом. Он смотрит счастливые фотки Джини в инстаграм, и понимает, что тот, кажется, действительно счастлив. И вот тогда его тоска становится абсолютной. Феликс делается молчалив, почти ничего не ест и всё реже выходит из своей комнаты. Он просто часами лежит на кровати и смотрит в одну точку, ни о чём конкретно не думает, просто тонет, тонет, тонет в своём ледяном одиночестве. В одну из особенно тяжёлых ночей, отчаявшийся выкарабкаться, он вспоминает слова Джини о том, что живём мы один раз и всё равно умрём, что лучше рискнуть, а там — будь, что будет. Он открывает инстаграм, дрожащим пальцем нажимает «подписаться» и пишет в личные сообщения: «Привет, хён. Это Феликс. Прости, я без твоего разрешения нашёл твой инстаграм. Если ты не против, то… как дела?» Часы возле кровати высвечивают неоновым зелёным 04:04. Возле аватарки в окне диалога тут же появляется зелёный кружок, оповещая о том, что пользователь в сети, а потом внизу экрана начинают переливаться три точки. Пользователь gnabnahc печатает вам сообщение. Кристофер (которого, оказывается, по-корейски зовут Чан) не пишет «привет», не пишет «как ты меня нашёл?» или «зачем ты мне пишешь?», он пишет «почему ты не спишь, малыш?», сдабривая слова взволнованным эмоджи, и крошка Феликс плачет, сжимая в руке телефон так сильно, то белеют костяшки пальцев. Никогда. Никогда и ни за что нельзя писать слово «малыш» тому, в кого не влюблён. «Не уснуть. А ты?» «А я всегда работаю до утра. Бессонница, кажется, хроническая. Но я извлекаю из неё пользу». Кристофер, как всегда, отвечает многословно и открыто, и сейчас Феликс просто не знает, как ему выжить. К Кристоферу хочется так сильно, что проще самому себе перегрызть горло, чем вынести это. Но он, едва разбирая символы на клавиатуре из-за слёз, пишет лёгкое «сочиняешь музыку?» и добавляет эмоджи с глазами-сердечками. Кристофер не отвечает какое-то время, но на дисплее телефона Феликса, одно за одним, появляются сообщения о том, что Бан Чан на него подписался, что Бан Чан лайкнул фото, лайкнул фото, лайкнул фото, лайкнул фото… И от этого делается так хорошо, что злючее одиночество наваливается с новой силой и давит сверху, как огромный камень. Кристофер пишет «да, но идёт не очень. Но, если захочешь, как-нибудь покажу». «Конечно, хочу! Мне очень интересно!» Эмоджи, эмоджи — словно Феликсу легко и радостно, словно он беззаботен, как в детстве, словно он не любит каждую букву каждого нового сообщения, как родное дитя. Словно он не сходит с ума. Через пару недель чёрного отчаянья к Феликсу подходит мама (отец с ним всё ещё не разговаривает), и сообщает, что сегодня нужно поехать в магазин, чтобы подобрать костюм для церемонии. Говорит, что, конечно, к свадьбе Феликсу нужно перекрасить волосы обратно в чёрный, чтобы не позорить всю их семью своим отвратительным видом. Феликс безучастно кивает и зло думает, что обязательно перекрасится. В розовый, а то и вовсе во все цвета радуги, чтобы их всех, поганых лицемеров, инфаркт хватил. Чтобы Кристофер, наконец, в нём разочаровался и сказал что-нибудь злое-злое. Костюм сидит на нём просто отвратительно (как влитой, и если бы не его назначение, Феликс бы себе понравился), но это не вызывает почти никаких эмоций. Джини каким-то чудом находит окошко в своём счастливом расписании и зовёт погулять вдвоём, а то и вовсе напиться. Феликсу хочется, ужасно хочется хотя бы к нему, раз нельзя к Кристоферу, но, почему-то, говорит, что порядком устал и ему нужно ещё много сделать сегодня. Враньё на единичку из ста. — Ликси? — М? — Ты как? — Хуёво. — Приезжай, пожалуйста. Я хочу с тобой побыть, поддержать тебя, зайка, выслушать и… — Не надо. Пожалуйста, зай, не надо. Я сейчас наговорю тебе гадостей и потом буду себя ненавидеть ещё сильнее, чем сейчас. Просто не надо. Проведи это время со своим парнем, лады? Кажется, вот теперь Хёнджин понимает, что Феликсу очень, очень плохо. И что он его бросил, если по правде, слишком увлёкся своим счастьем. И теперь ему удушливо стыдно и даже, наверное, страшно. — Ликси. — Да всё нормально. — Ликси, я ужасно виноват. Детка, ты всё ещё мой лучший друг, и я действительно за тебя невыносимо переживаю. Я ужасно, просто ужасно тебя бросил одного, но я всё сделаю, чтобы ты простил. — А я не злюсь. И не обижаюсь. И очень сильно за тебя рад, правда. Нет, в смысле, действительно рад, очень. Ты всё это заслужил больше, чем кто бы то ни было. Поэтому не переживай, ладно? Весь это разговор даётся так трудно, что Феликс не знает, куда себя деть. — Приедешь? — Если только пообещаешь не заставлять говорить. Ты всё уже слышал добрую сотню раз, ничего нового не произошло. Если пообещаешь мне… рассказать, как ты. Может, если захочешь, познакомишь меня со своим парнем. — Я больше всего на свете хочу вас познакомить. Он замечательный, он обязательно очень тебе понравится. — Угу, — говорит крошка Феликс, и не скрывает, что ревёт. Чонин и правда оказывается ужасно милым, остроумным улыбахой, но Джини всё портит виноватым видом и взглядом готовящегося потерять близкого на смертном одре. Феликс вдруг думает, что ненавидит счастливых людей. Ненавидит всю эту чёртову любовь, от которой одна боль и одиночество. Ненавидит свою дурацкую жизнь. Чонин отчаянно пытается выровнять атмосферу, Джини отчаянно пытается взять Феликса за руку и приобнять, не зная, как извиниться без слов, и это даже мучительней, чем его отсутствие. — Да не злюсь я, ну правда! Слушай, мне очень непросто, пожалуйста, не нагнетай, ладно? Вполне можно было бы снова расплакаться, но телефон вдруг вибрирует, оповещая о новом входящем сообщении, и большущие блестящие крылья со звоном вырываются из-под лопаток крошки Феликса, потому что Кристофер Бан Чан пишет полное нежности «малыш, если не занят и есть желание, приезжай ко мне на студию? Я как раз закончил запись и могу тебе всё тут показать». Такие разительные перемены на лице Феликса тревожат обоих присутствующих не на шутку, но тот лишь показывает Джини сообщение, коротко извиняется и буквально взлетает, уже на ходу вызывая такси, потому что Кристофер так рад его согласию, присылает адрес студии и обещается встретить у входа. Злючее одиночество умеет просто мастерски прятаться, словно его и не было никогда. — Привет, — говорит Кристофер на английском, и Феликс млеет котёночком, греющимся на солнце. — Привет, хён! Кристофер смотрит внимательно и даже хмурит густые ровные брови. — Ты сегодня спал? — Не особо. — Они опять тебя обижают? — О, я на это уже не обращаю внимания, ерунда. — Ты ел? — Не помню, если честно. Последние три или четыре раза, когда Кристофер приходил в их дом, Феликс не находил сил выйти из своей комнаты, и Рейчел ругала его за дурные манеры. — Так. Сейчас я закажу что-нибудь вкусное, ты нормально поешь. А потом я тебе всё покажу, как обещал, и ты сможешь отдохнуть. У меня сказочно удобный диван стоит. Знаешь, если бы не обстоятельства, я бы на нём жил. И улыбается. Мягко, участливо и с такой искренней заботой, что крошке Феликсу кажется, что всё его нутро состоит из весёлых солнечных зайчиков, которые буквально рвутся наружу, чтобы покрыть золотом весь мир. И он ест, вовсе не задумываясь о вкусе, послушно ест, чтобы добрый-добрый Кристофер больше не волновался. — Тебе просто безумно идёт этот цвет волос, — говорит дурацкий Кристофер, и Феликс краснеет, неловко трогая прядь у виска. — Правда? — Ага. Просто невероятно. Ты и без того очень красивый, а сейчас словно раскрылся полностью. Мне очень нравится. — Отец третью неделю со мной не разговаривает из-за того, что я покрасился. Мама говорит, что я их позорю. Про Рейчел Феликс не говорит ничего, потому что это лишнее и было бы некрасиво. Кристофер же хмурится очень сильно и недовольно качает головой. — Меня очень тревожит то, как они с тобой обращаются. — Не бери в голову, я привык. К тому же, они не отказывают мне в деньгах и даже почти смирились с тем, что я не пошёл учиться на юриста, как отец планировал. Если я не попадаюсь им на глаза, они обо мне не вспоминают, и это довольно здорово. И не подумай, что я жалуюсь. Я действительно привык. — Это расстраивает меня больше всего. Кажется, Крис очень хорошо чувствует Феликса, поэтому, только глянув на него, тут же перестаёт ворчать и улыбается бодро. — Ну что? Показать тебе моё царство? Феликс кивает так сильно, что начинает болеть шея. Конечно, он ничего особо не понимает и очень мало запоминает, по большей части из-за того, что смотрит только на Кристофера, увлечённо рассказывающего о своей работе. Но ему искренне интересно, он не боится переспрашивать и уточнять, и даже осторожно трогает пару клавиш на огромном пульте звукорежиссуры. И Кристофер опять расцветает, словно ему важно и очень дорого это внимание. Он показывает комнату для записи, рассказывает о микрофонах и наушниках, показывает на большом экране, как сводит материал в готовые песни, а потом, наконец-то, показывает свою музыку. Крошка Феликс слушает, затаив дыхание, замерев на широком уютном диване, и боится моргать. Музыка, на деле не слишком сложная, поражает его в самый центр цветущего ликующего сердца и не оставляет никакого места для тревог и боли. И Кристофер, самый лучший на свете дурацкий Кристофер не спрашивает «как тебе?», он прекрасно видит и чувствует, как его гостю нравится. Как его гость в его музыку влюбляется, всё сильнее с каждой нотой. И, кажется, это очень, очень много для него значит. Потом он заказывает кофе, сам решив, что Феликс хочет огромный макиато с карамелью, и это оказывается лучше всего на свете. — Ты ограничен во времени? Просто у меня через полчаса ещё одна запись, и, если хочешь… — Хочу! Очень хочу, хён, правда. Я не помешаю, я буду тихонечко, как мышенька. Можно я, пожалуйста, побуду тут и посмотрю? Пока они ждут заказчика, Кристофер просто рассказывает несколько смешных историй, приправляя их своими нелепыми шутками, и крошка Феликс смеётся, искренне и заливисто. Потому что ему и правда смешно. Потому что он влюблён, потому что сейчас он абсолютно счастлив, и в целом мире нет никаких родителей, сестёр, надвигающейся свадьбы, о которой Кристофер даже не заикается. А потом Кристофер с головой ныряет в работу, надев на голову большие наушники, колдует над пультом, и из комнаты записи едва слышно доносится его новая прекрасная музыка. Феликс сидит за его спиной, и смотрит, смотрит, смотрит, и с каким-то отчаянным восторгом понимает, что вот сейчас было бы не жалко умереть. Потому что у Кристофера кудри, и они ровной волной выгибаются из-под кепки на затылке, и вот ради этих кудрей, кажется, можно было бы продать целую вселенную. А когда, уже за полночь, Кристофер останавливает свою большущую машину возле дома Феликса, он снова улыбается и говорит доверительным шёпотом: — Не говори им, где был, хорошо? Зачем нам обоим выслушивать их претензии, правда? И ты можешь приходить ко мне, когда захочешь. Мне с тобой очень уютно и спокойно, малыш. — Я сейчас буду плакать, — так же шёпотом честно предупреждает Феликс и жмурится до шума в ушах. — Зачем? — Я плакса. И тогда Кристофер улыбается и зачем-то мягко гладит по коленке. — Ты замечательная, милая плакса. Если хочешь, то можешь не сдерживаться. Я побуду рядом, пока ты плачешь. Кажется, он действительно понимает, что одинокого и привыкшего к обидам Феликса такое доброе и искреннее отношение очень трогает. — И ты не решишь, что я жалкий? — С чего бы? — Все так говорят. — Даже Джини? — Нет, он исключение из всех правил. — Тогда, я присоединяюсь к его команде, лады? Нет ничего стыдного в том, чтобы быть ранимым, чувствительным и нежным. И в слезах ничего стыдного нет. И вот тогда Феликс ревёт. Тихонечко, с удовольствием ревёт, закрыв лицо руками, и впервые в жизни ему не стыдно перед кем-то, кто не Хёнджини. Но слёзы быстро заканчиваются, Феликс вытирает щёки и улыбается. — Спасибо, хён. — Наплакался, точно? И это не звучит, как издёвка. — Ага. — Точно? — Точно, хён. Можно я к тебе ещё приду, да? — Хоть завтра. — Завтра и приду. Даже когда Феликс осторожно заходит в святая святых в третий, пятый, десятый раз — Кристофер ему радуется, как родному. И Феликс млеет совершенно, кажется, вовсе не переставая улыбаться. Эмоциональные качели очень выматывают. С Кристофером он буквально летает, дома делается мрачным и тихим, бледной тенью самого себя. С Джини он постоянно притворяется, что в порядке, и ничего, ничего не рассказывает. И так по кругу, день за днём. Нервы натягиваются до предела, и кажется, что крошка Феликс вот-вот взорвётся. И нет, ему больше не кажется, что он влюблён. Он абсолютно точно знает, что любит. Любит всем сердцем, всем собой, каждым атомом. Настолько сильно, что даже висящее на вешалке в гостиной шикарное свадебное платье не убивает его. Ранит, ужасно ранит, но не убивает. Любовь делает дураков бессмертными. «Я беру недельный отпуск», — пишет Кристофер однажды под утро воскресенья. — «Рейчел требует моего непосредственного участия в подготовке к свадьбе. Поэтому я смогу пригласить тебя к себе только в следующий понедельник, малыш». До свадьбы остаётся восемнадцать дней. И теперь, после этого сообщения, она делается настолько реальной, что Феликс просто не может с собой бороться. Он пишет Кристоферу «конечно, я понимаю, держись, хён», а потом звонит Хёнджини и просто говорит хриплым от напряжения голосом: — Мне нужно напиться. Сейчас. Если хочешь, можно втроём. Джини всё же совершенно прекрасный, он не задаёт лишних вопросов и просто говорит: — Я буду дома через полчаса. Шампанское или водка? — Водка. Хёнджин, благослови его небеса, оказывается один, он сразу берёт Феликса за руку, и просто гладит большим пальцем по запястью. Потом, уже в квартире, молча протягивает ему свою электронку, достаёт из холодильника что-то из еды и наливает щедрую порцию спиртного, настолько крепкого, что Феликса это немного пугает. Но не сильно и ненадолго. Он берёт стопку и опрокидывает её в себя, вовсе не чувствуя ни вкуса, ни жжения. — Ещё? — Да. Сладкий дым ложится на обожжённый второй порцией водки язык бальзамом, и Феликс судорожно выдыхает, весь ёжится и делается маленьким-маленьким. — Я просто осознал, что свадьба совсем скоро. Она раньше казалась мне чем-то далёким и призрачным, но она состоится вот-вот. И тогда я умру. Джини, милый Джини, просто подходит, сгребает в охапку, и обнимает долго-долго. — Как думаешь, я смогу его разлюбить? — Не знаю. Будь это не ты, а кто-то обычный, я бы точно сказал «да». Рано или поздно, но разлюбишь. А про тебя я не знаю. Ты же у меня такой… я правда не уверен, что ты сможешь. — Не разлюблю. И в этом, конечно, весь ужас. Будь рядом с ними кто-то взрослый, он обязательно сказал бы, что это — ни что иное, как юношеский максимализм, что первая любовь всегда чувствуется единственной и бессмертной, но. Но всё дело в том, что эти двое — ни капли не похожи на всех остальных людей, они отличаются от окружающих так же, как кот отличен от груши. Что эти дурацкие взрослые вообще понимают. После озвученного, наконец, признания, пить больше не хочется, но крошка Феликс пьёт, и, наконец, рассказывает всё-всё. Про студию, разговоры и кудри, про добрый голос и такое невероятное к себе отношение, про головастиков и бабочек внутри, про солнечных зайчиков и постоянно ноющие рёбра, слишком хрупкие для того, чтобы всё это удерживать внутри. Про эмоциональные качели, натянутые нервы и сказочно красивую улыбку. Про висящее в гостиной платье, отвратительное и ядовитое, разъедающее нежное чувствительное нутро, как самый страшный яд. Хёнджини слушает внимательно, задаёт целую сотню маленьких вопросов, подталкивающих рассказывать ещё и ещё. Крошка Феликс, конечно, ревёт в три ручья, даже слёз не вытирает, всхлипывает и запинается на согласных, но не прячет покрасневшее лицо, только губы кусает до вишнёвых, и улыбается, как святой. Наверное, ещё никогда Хван Хёнджин не видел ничего, более красивого, чем этот одинокий и совершенно отчаявшийся мальчик. А когда Феликс замолкает, не потому, что заканчиваются слова, а просто измотавшись и окончательно устав от самого себя, Джини тихо спрашивает: — Что будет, если ты не пойдёшь на свадьбу? — В смысле? — В прямом. Детка, я тебя туда не пущу. Ты же… твоё сердечко просто не выдержит, ну зачем тебе это? Ты мне очень нужен, я не готов остаться сиротой во цвете лет. Феликс задумывается, а потом выговаривает почти по слогам, но без тени эмоций: — Вероятно, это будет самый масштабный и разрушительный скандал в истории. И Хёнджин говорит, как всегда, не то, что следовало бы, а то, что нужно: — Мы купим диван. Вот тут поставим, у стены. Ничего, в шкафу места для нас двоих хватит, подработку какую-нибудь тебе найдём. Слышишь, кроха? Хватит тебе уже их терпеть. Всё это терпеть хватит. — В смысле? Хёнджин вздыхает и терпеливо повторяет всё, буквально слово в слово. — Ты что, меня хочешь к себе забрать? — Давно было пора это сделать. — Но Чонин… — Оторвёт мне башку, если узнает, что я этого не сделал. И будет прав абсолютно. Феликс совершенно не знает, как на это реагировать. Он абсолютно не привык к какой-либо действенной помощи и поддержке, и сейчас теряется. — Но… я должен подумать, ладно? К тому же, я никак не приспособлен к самостоятельной жизни, я не умею ни готовить, ни стирать, ни прибирать… Я ничего не понимаю в покупках, ценах и всём таком. Я в этом инвалид, зай, я не справлюсь. — Я тоже был уверен, что не справлюсь, детка. Но как-то привык. Сначала питался с доставок и относил вещи в прачечную, а потом как-то приспособился. Но я был один, а у тебя есть я. Так что не бойся, ладно? И не ходи на свадьбу. — Не пойду, — неожиданно трезво и твёрдо говорит Феликс Ли, и сам себе кивает. — Ни за что не пойду. Но я должен предупредить Кристофера, потому что он, кажется, может расстроиться. Хёнджини улыбается грустно-грустно. — Конечно, поговори с ним, когда он вернётся. Обязательно поговори, но я думаю, он поймёт. Скажи, что тебя сестра совсем бесит, и предки. Он же не слепой, видит, какие они уроды. Неделя без связи с Кристофером (Феликс не осмеливается писать ему, пока тот занят подготовкой к собственной свадьбе) длится почти бесконечно, и почти всё это время он проводит с Хёнджином и его улыбчивым мальчиком. Его немного бесит, что при нём они стараются держаться в рамках приличия, и даже говорит об этом, мол, не сдерживайтесь вы, дураки, милуйтесь на здоровье. И становится немного полегче. Да, тяжело на них смотреть, очень больно, и маленькая щипучая зависть грызёт за горло, но всё равно легче, когда они не притворяются и постоянно шепчутся, обнимаются и иногда даже целуются. Милые такие, очень хорошие. А потом Кристофер Бан возвращается в эфир, одним коротким сообщением снова переворачивая всё воспалённое нутро измотанного почти до предела крошки Феликса. «Я ужасно заебался за эти дни, малыш, сил нет. Даже жаль, что я вовсе не пью. Поэтому я спрятался от всех и планирую отключить телефон. Приезжай на студию, хочешь?» Он ещё никогда не позволял себе материться при Феликсе, и тот понимает, как сильно Кристофер устал на самом деле. Он только пишет «я сейчас приеду», расцветает счастливой улыбкой, и опять летит на своих огромных сияющих крыльях по давно выученному адресу. Кристофер выглядит помятым и совсем не счастливым, кажется, он даже немного схуднул за эту неделю, и Феликс сочувственно прикусывает губу. — Совсем они тебя измотали, хён? — Просто ужас. Совершенно не понимаю, зачем вкладывать столько сил и денег в один формальный день. Ох, малыш, это истинное мучение. Я перемерил добрую сотню костюмов, перепробовал пару тонн тортов, объездил пару десятков ресторанов… а ещё списки гостей, репетиция церемонии и всё вот это вот. Никакой радости уже нет. И радости в нём действительно ни капли. Феликс сочувственно улыбается, уже привычно устраиваясь на уютном диване, на котором и правда хочется остаться жить, и думает, что решиться сказать о своём решении сейчас просто не сможет. Кажется, Кристоферу нужна поддержка. — Ты, — осторожно говорит Кристофер, и звучит это вовсе не обидно, а даже приятно: — ужасно выглядишь, крошка. Джини вообще не следил за тобой, пока меня не было? Феликс смущённо прикусывает губу и виновато вздыхает. — Он как раз следил. Я почти всю неделю с ним провёл, и ещё с… одним другом. Они обо мне заботились, заставляли есть и спать, так что они молодцы. Ответ, кажется, Кристофера совершенно не убеждает, и он принимается ещё более внимательно рассматривать Феликса, от чего тот чувствует себя так хорошо и так неловко. — Ну чего ты, хён? — Ты когда в последний раз ел? И что? А спал сколько? У тебя мешки под глазами темнее, чем отросшие корни волос. Феликс вдруг ужасно смущается, просто до удушья, потому что Кристофер говорит всё это, и не только про состояние здоровья, но и про красоту, которой, кажется, стало порядком меньше. Он неловко трогает свои волосы и старается ладонью закрыть пробор, чтобы эти самые корни так не бросались в глаза. — Я… я ещё не привык, что нужно красить часто… И тональное средство так и не купил, хотя Джини советовал. Мне так неловко, что я некрасивый… Кристофер фыркает и даже поднимает руку ладонью вперёд, чтобы остановить этот поток. — Хэй, Феликс Ли, тихо. Остановись, замри, цыц, малыш. Ты чего? Ты красивый, даже в голову не бери никаких глупостей на этот счёт. Прости, я ужасно выразился — устал действительно, как ломовая лошадь в конце сбора урожая. Прости, пожалуйста. Я вовсе не хотел тебя задеть, и ты действительно очень красивый, просто я беспокоюсь. Надо было лучше подобрать слова. Для Феликса всё это оказывается как-то слишком, особенно тот факт, что Кристофер извиняется искренне, и глаза у него виноватые, и брови виноватые, и маленькая улыбка тоже. — Ты не должен извиняться. — Почему это? Я тебя обидел и наговорил гадостей, не подумав. Конечно, я должен. — Ты сказал, как думаешь. — Вовсе нет. О, боже, Ликси, ты должен научиться больше себя ценить. Кажется, ему есть, что сказать, но то ли такт, то ли усталость — Кристофер не развивает эту тему, но зачем-то тянет руку вперёд и мягко гладит по волосам. — Ты — красивый. Запомни это раз и навсегда. Запомнил? Хорошо, тогда можешь ответить на мои вопросы. Когда ты в последний раз ел? — Кажется… сегодня утром я точно ел, да. Кристофер смотрит на часы на дисплее своего телефона, и тяжко вздыхает. — Ладно. И что ты ел? — Персик. Целую половину съел. — Ого. Целую половину персика! Ты с ума сошёл? Ты почему голодом себя моришь? Крошке Феликсу снова стыдно, но и приятно ужасно, потому что только Кристофер умеет вот так о нём заботиться. Хоть и говорит об этом иногда не самыми приятными словами. — Просто… Я в последнее время почти никогда не голоден. — Ясно, — Кристофер опять вздыхает. — Ясно. Поешь со мной сейчас? Я закажу. — Конечно. Обязательно поем, что угодно. Наверное, Кристоферу не совсем понятно, почему малыш так к нему тянется и почему так отзывается на любую, даже малейшую просьбу, но не развивает эту тему. Просто заказывает еды, рассказывает о чём-то отвлечённом, внимательно следит, чтобы младший хорошо поел и не жульничал, а потом устраивается на самом уютном в мире диване, откидывается на его спинку и блаженно прикрывает глаза. — Хочешь, я поеду домой? — Зачем? — Ты же устал. И Кристофер отвечает непостижимо странное и так остро отзывающееся в цветущей груди: — Мне с тобой очень хорошо. Спокойно и комфортно. Оставайся, ладно? Если только сам не хочешь уехать. — Ни капли не хочу, — сдавленно мяучит крошечка Феликс, буквально распятый этим неожиданным признанием. Кристофер улыбается довольно, не открывая глаз, и, кажется, собирается то ли вздремнуть, то ли просто помолчать. Словно даёт передышку, позволяет собой полюбоваться. И Феликс любуется. Кудрявыми волосами, нежным смоляным облаком вьющимися надо лбом и ушами, короткими густыми ресницами, идеально ровными густыми бровями, расслабленными мягкими губами, такими красивыми, что, глядя на них, опять хочется плакать. Феликс молчит рядом, почти не моргая, и смотрит, смотрит, смотрит, смотрит… а потом вдруг решается. Кристофер же такой хороший, он обязательно его поймёт не будет осуждать. Наверное. Хотелось бы. По крайней мере, на то есть шанс. — Хён? — очень осторожно зовёт он, чуть громче шёпота, и когда Кристофер, такой любимый, родной, самый лучший в мире дурацкий Кристофер улыбается и приоткрывает один глаз, робко продолжает: — Мне надо тебе кое-что сказать. Кристофер сразу открывает глаза и садится, складывает ноги по-турецки и смотрит мягко-мягко. Словно самим сердцем чувствует, как для Феликса важно сейчас поговорить. Он, конечно, теряется, и храбрость улетучивается, но раз уж начал, нужно договорить. Хоть и страшно. — Мне очень нужно что-то тебе сказать, Крис… Впервые он произносит короткое имя невероятно любимого человека вслух, и от этого сам вспыхивает спичкой, словно этим перешагивает незримую границу допустимого. — Хорошо. Я тебя очень сильно слушаю, малыш. Скажи, ладно? Я вижу, что ты напуган… Только ты не бойся, ну же, это же я. Мне можно доверять, окей? Феликс кивает, и он знает, конечно, что можно. И что самый хороший на свете человек обязательно попытается понять. Но не поймёт, конечно. — Сейчас. Сейчас, дай мне минутку. Я… я ужасно боюсь. Я никогда никому об этом не рассказывал, но мне очень нужно. Я, быть может, даже погибну, если не расскажу. Кристофер улыбается ободряюще и нежно, но отводит взгляд, чтобы не давить, и очень очень хорошо ждёт. — Ты уверен, что сейчас готов рассказать мне о том, что тебя так беспокоит? Я всегда найду для тебя время, и ты можешь… — Нет. Или сейчас, или уже никогда. Я справлюсь. Я смогу. И опять молчит, только рот то и дело открывает, но голос не слушается. А Кристофер ждёт, и, кажется, немного волнуется. И Феликс от этого буквально паникует, как смертник во время обратного отсчёта перед выстрелом. — Крис, я… я… Ничего, что я так тебя называю? — Мне нравится. Называй так, хорошо? И не бойся. Я обещаю, что очень-очень постараюсь понять. И точно не буду осуждать и не подумаю про тебя плохо. И постараюсь помочь. Я обещаю, Ликси, малыш. Я обещаю. И снова голос не слушается, и слова путаются на корне языка, не желая звучать, и сердце заполошно бьётся во всем теле сразу. Страшно просто до жути, но предвкушение столь долгожданного признания заставляет млеть и ликовать. Что за безумие. — Я… я не знаю, как начать. — С чего угодно. Правда, так проще. Просто начни, ну, право слово, ты же не думаешь, что я могу тебя обидеть, да ещё когда этот момент так важен для тебя? Феликс, конечно, мотает головой. Нет, нет, он не думает. Он вообще не думает, только боится, млеет и задыхается. А потом вдруг, отчаявшись найти правильные слова, подаётся вперёд и неловко, но мягко-мягко прижимается губами к тёплым губам возлюбленного своего человека, и весь дрожит. Кристофер не отталкивает, не ругает, не бьёт, только, кажется, распахивает глаза и тихо сглатывает. Феликс отстраняется медленно и ожидаемо всхлипывает. — Прости. Пожалуйста, прости меня! Я знаю, что так нельзя делать, нельзя целовать людей без разрешения, но я просто не знал, как начать… как сказать… Я всё понимаю. И совсем скоро ты станешь мужем моей сестры, и я бы ни за что не осмелился… я просто хотел один маленький поцелуй. Один-единственный на всю жизнь поцелуй. Я просто хотел узнать, каково это — целоваться с любимым человеком. — Ликси? — Я люблю тебя! И жмурится изо всех сил, но слёзы всё равно текут. — Я люблю тебя так сильно, Крис, что у меня уже всё на свете болит. Я люблю тебя так сильно-сильно, если бы я только смог описать… Но я глупый, глупый и неправильный, я испорченный, и так вот любить ни в коем случае нельзя, я знаю! Просто я не мог больше молчать, я бы умер, я и так умру, поэтому… поэтому я не приду на вашу свадьбу. — Феликс. Голос Криса звучит твёрдо, но не сердито, и Феликс обрывает сам себя, прикусывает губу и до дрожи сжимает пальцы в кулаки, чтобы не разреветься в голос. — О, боже, малыш. Не сразу крошка Феликс понимает, что происходит, когда Крис вдруг тянет его к себе, усаживает на колени и обнимает крепко-крепко. И по спине гладит, по напряжённым дрожащим плечам, по волосам. — Тихо-тихо. Малыш, я не сержусь, как ты вообще мог такое подумать? И никакой ты не испорченный, что за глупости. Нежный, ласковый мальчик, тшш, не бойся. Тихо, я рядом. Я вот тут, с тобой, хорошо? Так это странно. Феликс ожидал чего угодно, от пощёчины до проклятий, но вот никак не объятий и тихих добрых слов. — Умоляю, не говори сестре… они меня уничтожат, если узнают. — Вот ещё. Таким сокровищем делиться. Ни за что не скажу, солнышко. Солнышко. Солнышко. Кристофер называет его солнышком! А ещё, у него самого сердце бьётся так, словно он только что пробежал пару километров на предельной скорости, Феликс чувствует каждый его удар, и шмыгает носом, нещадно заливая брендовую чёрную футболку слезами. — Я люблю тебя сильнее всего в мире. Ты — самый лучший человек во всей вселенной. Самый добрый, самый смешной, самый надёжный и честный. Никто никогда не относился ко мне так, как ты. Никто никогда не принимал меня так, как ты принимаешь. Никто никогда так обо мне не заботился. Ты ужасно красивый, и милый, ты как из сказки, ты даже лучше всех-всех сказок для меня, и… она тебя не заслуживает. Кажется, это опасное место, но Феликс сейчас совсем не в том состоянии, чтобы думать о приличиях. — Ревнуешь? — Нет, вовсе нет. Кто я такой, чтобы ревновать? Просто она… она злая, чёрствая, нечестная и лицемерная! Она совсем тебя не ценит, ей не важно, какие смешные у тебя шутки и какой ты добрый! И… — Тихо. Ликси, тихо, ладно? Сейчас не надо, хорошо? Феликс замирает, словно его обдало ледяной водой, и весь сжимается в крохотную точку. Только Крис даже сейчас не ругает, он осторожно от себя отстраняет, совсем чуточку, и сам целует. По-настоящему целует, мягко и хорошо-хорошо. Только совсем не долго. — Ну зачем ты так?.. Я же сейчас погибну. — Ты сказал, что хочешь знать, как это — целоваться. Поцелуй, это когда оба, понимаешь? Вот я и… Кристофер не договаривает, потому что крошка Феликс всё же ревёт в голос, прижимаясь со всех своих жалких сил, и слёзы у него каждая размером с кулак, кажется. Он не договаривает, но почему-то улыбается, гладит мокрые щёки так трепетно, словно ему вовсе не противно. — Ты самый удивительный мальчик из всех, кого я знаю, Ликси. И ты действительно солнышко, даже когда плачешь так сильно. — Не издевайся. — Я не издеваюсь, я правду говорю. И знаешь… я тогда тоже кое-что скажу. Ещё никто никогда не относился ко мне, как ты. Никто никогда не слушал меня, как ты. Никто не любил мою музыку, как ты. Никто не смеялся над моими шутками, как ты. — Но они и правда очень смешные, — всхлипывает крошка Феликс. — Даже когда дурацкие. И Крис от чего-то смеётся. Тихо и очень хорошо. А потом берёт и снова целует. Так целует, словно им можно, словно не боится, что Феликс умрёт, словно… — Ты просто обалденно целуешься, малыш. Невероятно здорово целуешься. Я даже представить не мог, что можно вот так. — Это мой первый раз, — признаётся Феликс и улыбается сквозь слёзы. И вот это, кажется, для Кристофера значит очень много. Словно он понимает всё и сразу: что не только поцелуй первый, что и любовь первая, и что большего ничего не было с мальчиком никогда. И лицо его меняется, делается очень серьёзным и грустным. — Вот чёрт. Конечно, Феликс понимает это по-своему и, подобно утопающему, тянущемуся к жалкой соломинке, пытается ухватиться за призрачный свой шанс: — Я… Если тебе нравится, как я целуюсь, ты можешь, хотя бы иногда… когда захочется. Я согласен, Крис, я правда согласен, и пусть я буду просто любовником, и пусть твоя жена — моя сестра, плевать. Просто иногда можешь меня целовать. — Не могу, — говорит самый лучший в мире человек, и Феликс затихает. — Это не правильно. Я впервые в жизни изменил кому-то, и это действительно плохо. А ты не заслуживаешь быть «просто любовником», Ликси. — Я знаю, — обречённо отзывается тот и опять шмыгает носом от новых слёз. — Я знаю. Ведь я мальчишка, и я такая плакса, и… — Самая трогательная плакса в мире. Самая очаровательная и красивая плакса с веснушечками. Только я не смогу больше ей изменить. Он же действительно самый хороший в мире. Самый честный и справедливый. Кристофер опять обнимает, крепко и ласково, и молчит долго-долго, пока крошка Феликс ревёт. А потом вздыхает решительно и выговаривает чётко-чётко: — Я больше не могу тебя поцеловать пока что. Видит бог, я очень хочу. Но не могу. Но, знаешь, что? — Что? — Посмотри на меня, пожалуйста. Пожалуйста, открой глазки, я скажу ещё что-то важное. И Феликс набирается смелости, правда, не сразу. И опять всхлипывает. — Ты действительно не пойдёшь на эту дурацкую свадьбу, малыш. Потому что её не будет. Никакой свадьбы не будет, Ликси. И, прежде, чем горячий, ничего не понимающий, не верящий своим ушам крошка Феликс начнёт задавать вопросы, поясняет: — И не потому, что ты меня так вдруг соблазнил. Не «вдруг». Ты мне ужасно сильно нравишься, Ликси. Наверное, с самой первой встречи. Слышишь? Ты. Мне. Невероятно. Сильно. Нравишься. А может и больше, просто мне нужно ещё немного времени, чтобы понять. А ещё — с этой самой нашей первой встречи я всё больше убеждаюсь, что у нас с Рейчел нет ничего общего. Что она совсем не такая, какой казалась мне в начале. И что я вовсе её не люблю. И не хочу связывать свою жизнь с её семьёй. Только с тобой. Феликс тихо говорит «мамочки». Говорит «боже мой», говорит «я ничего не понимаю», «у меня кружится голова и болит нос», говорит «я ужасно тупею от слёз» и ещё «Крис, миленький, что происходит?». И Крис повторяет, снова и снова, тихо повторяет, убаюкивая у себя на руках. — Будет скандал, и я должен был раньше всё это понять. И не тянуть до последнего. Но я, знаешь, тоже в чувствах, тоже запутался, и тоже был ужасно растерян, потому что ты просто пришёл в мою жизнь и забрал моё сердце. Но лучше так, чем после свадьбы, правда? Спи, спи, крошка, а я завтра всё ей скажу. Ничего не бойся, я теперь совсем с тобой, хорошо? Просто поспи немного, хотя бы пару часов. Крис говорит ещё и ещё, и Феликс, ужасно уставший от слёз, одиночества и эмоциональных качелей действительно засыпает, пригревшись, под всё более мерный стук любимого сердца. Кристофер Бан приходит после обеда, и Феликс принимается кусать губы, стоя у двери в своей комнате и чутко прислушиваясь. Сначала бесконечно длится тишина, а потом Рейчел начинает кричать. Хлопают двери, и Феликс жмурится, потому что она выкрикивает такие гадости про Криса. Что он подлый, неверный, обманщик и трус почему-то, что он всё испортил, что он последняя сволочь. Потом она начинает спрашивать, кто та мразь, которая перешла ей дорогу, и Феликс жмурится сильнее. Из своих комнат выходят родители, вопросы повторяются, скандал накаляется, но Кристофер — самый хороший на свете человек — никак его, Феликса, не выдает, и просто терпит, терпит все оскорбления. В чём-то наверное сестра права, и Феликс даже может её понять — до свадьбы оставалось всего девять дней, вложены огромные деньги, составлены планы… Только ему ни капли её не жаль. Ни её, ни родителей. Голос отца гудит о том, что стоит одуматься, взять себя в руки, мол — ну завёл интрижку и хватит, перед свадьбой погулять не страшно. Взвинченный голос матери причитает о том, куда теперь девать платье и кто вернёт деньги за бронь зала и ресторана. И Феликсу делается так мерзко от всех этих людей. Настолько мерзко, что он, сунув в карман телефон и не взяв больше ничего, решительно выходит из своей комнаты и храбро спускается вниз. И просто встаёт рядом с Крисом. — Тебя только здесь не хватало! Исчезни с глаз моих долой, не до тебя! Крошка Феликс только смотрит Крису в глаза, всего какую-то секунду, и, почувствовав, что тот не переменил своего решения, осторожно берёт его за руку. И в наступившей звенящей тишине несмело говорит: — Я. Я та мразь. — Что? — Я, — говорит крошка Феликс ни разу не смелее, — очень люблю Криса. Тишина становится гуще и тяжелее. И это было бы так страшно, но Крис мягко сжимает его ладошку в своей, и чуть притягивает к себе. И тогда Рейчел, впервые в жизни, замахивается и даёт брату звонкую, оглушительно сильную, злую пощёчину. Феликс к боли совершенно не привык, и не умеет с ней справляться, и слёзы сами по себе брызжут из глаз, но, когда она замахивается во второй раз, Кристофер останавливает её, перехватив руку. — Ты больше никогда не причинишь ему боль. Никто из вас, не заслуживающих и единой его слезинки, больше никогда не причините ему боли. Прости, мне правда очень жаль, что я вот так всё испортил, но я не готов… и не хочу. А потом Кристофер Бан просто делает шаг, и ещё один, и ещё, уводя ошалевшего крошку Феликса за собой, прочь из этого дома, из этой семьи, из этого неправильного, грубого, лицемерного мира. Просто забирает к себе, всего и сразу. Сажает к себе в машину, пристёгивает и нежно, очень мягко целует покрасневшую от удара щёку. — Я же обещал, что всё будет хорошо. Что я буду с тобой. Слышишь? Я теперь могу тебя целовать столько, сколько ты захочешь. А они тебя больше не тронут. А потом он трогается с места, и едет быстро-быстро по непривычно пустым для Сеула улицам, и Феликс улыбается, подставив лицо прорывающемуся в приоткрытое окно ветру. Наконец, свободный. Наконец, оглушительно счастливый. Наконец, любимый. Точно-точно любимый, это Крис сам говорит. OWARI