Письмо на ту сторону

Буря стихла только к утру. Хистории не спалось: ворочалась в постели, слушала стук по крыше. Он напоминал ей щелчки от гарпунов УПМ и от этого сон никак не шел. Утром она с трудом открыла окно, чтобы покурить: весь двор, пруд, даже лошадей заволокло серой пеленой. Это вторая песочная буря за этот год, кто знает, сколько их ещё будет. Они начались лет пять назад: страшный ураган впервые накрыл остров, как раз в день ее рождения. Тогда все были настолько в шоке, что не сразу сообразили, что происходит. А теперь остается только смотреть, как все медленно умирает. Сколько им осталось? Может быть лет сто. Елена говорит, что и до двухсот дотянут при хорошем стечении обстоятельств. Только Хистория не верит в эти обстоятельства. Ей сегодня пятьдесят. Время подводить итоги. Дети выросли, три войны выиграны. И почему ей не радостно? Муж умер год назад от болезни. Чудесные препараты, которые могли бы его вылечить, были растоптаны Эреном, но тогда они об этом не думали. Им нужно было оружие. Оружие и заводы, добыча стали для войны с Хидзуру и остатками Марли. Эрен ведь рассказал ей про будущее. Но дальше двадцати лет вперед не видел. Надо было ещё в пещере его сожрать. Старшего сына Хистория похоронила три года назад. Он пошел на войну и не вернулся. Обратно привезли гроб. Деревянный. Вонь была страшная. Цинк на гробы решили не тратить, а зря. — Ваше величество. — служанка ей коротко кланяется. — Завтрак готов. Хистория неопределенно машет ей рукой, мол, сейчас. Средний сын занялся земледелием, поселился за Квинтой и завел там семью. Она не препятствовала. Он не очень умным вырос, но и звезд с неба не хватал. Образовываться не хотел, только в земле копаться. Дочь вышла замуж за вельможу и играла роль хорошей жены. Они после смерти старшего так и не заговорили. Дочь считала, что это мать виновата и её военное прошлое. И была в этом чертовски права. Хистория идет в душ. На собственное тело ей теперь смотреть невыносимо. Грудь обвисла, как сдутые шарики, ноги изъедены апельсиновой коркой и исчерчены черными выступающими венами. Никто не предупреждал, что роды имеют такие последствия. И что срать до конца жизни придется с болью и кровью. После первого ребенка она просто подурнела, а после второго это началось. Разрыв был страшный, а штопали её совсем не континентальными тонкими иглами. Она коротко смотрит на себя в зеркало и морщится. Обвисшие щеки, сухая кожа, седая грива длинных волос. Интересно, она вообще была счастлива? Хоть когда-то. Ощущала свою цельность и веру в будущее? Не ради страны, не ради народа. А для себя. Но это было так давно… На завтраке звенящая тишина. Хистория молча жует яичницу, дочь с мужем и выводком белокурых детей сидят напротив и делают вид, что её тут нет. Она отвечает тем же. — Может быть мы прекратим этот фарс? — Хистория отодвигает тарелку. Тошнит. — С удовольствием, мама. — дочь демонстративно встает и молча уходит, нарушив все правила этикета. Хистория ухмыляется. Вот такой она должна была быть. Своенравной, упертой гордячкой, которая думает только о себе. Тогда она бы, возможно, была счастлива. Хоть кто-то в этой семье со стрежнем, даже гордость невольно берет. Вечером назначен прием в честь юбилея. Вся старая гвардия приедет, только видеть их не хочется. И говорить с ними не хочется. Опять из праздника все превратится в поминки Эрена, которые они устраивают с завидной регулярностью из каждого мероприятия. Инициаторы, как обычно, Микаса и Армин. К ним присоединяется Райнер, а потом они как по цепочке начнут скорбеть и вспоминать былые победы. Сборище старых дементных идиотов. Хистории хочется запретить приходить во дворец в шарфах. Это уже даже не трогательно, это — жалко. Как напоминание всем, на что пошла бедная Микаса ради них. Да если бы Эрен предложил взять ее с собой и стать новыми прародителями человечества, эта идиотка бы согласилась и сражалась с ними. Но он не предложил. Такая, видать, была любовь. Хистория лично идет в одну из гостевых комнат и принимается мыть полы с хлоркой. Это её традиционный ритуал перед гостями. Болит у нее поясница или не болит — это неважно, ведь иначе Аккерман испортит им всем настроение своим брюзжанием. Для него важна приватная забота. Чтобы в его комнате никто никогда не жил, чтобы не входили слуги и не касались его вещей. Но королеве можно. Ему как будто доставляет удовольствие знать, что главный человек на острове корячится перед его приездом, но Хистория считает, что обязана ему. Своей жизнью в том числе. Леви заменил ей отца, он был единственной старшей мужской фигурой, от которой было не отвратительно. Безупречный капитан разведкорпуса. Она помнит, что только Леви никогда не смотрел на нее оценивающе. Для него она всегда была ребенком, а не дыркой на ножках. И за это она бесконечно ему благодарна. После уборки Хистория выходит во двор. Дворники наполовину расчистили дорожки от песка, к обеду прибудет первая делегация и все страшно суетятся. Есть ещё время побыть наедине с собой. Она идет в застекленный розарий, в который запретила заходить без разрешения. Самое охраняемое место, если подумать. Только там она может сесть в беседку, потянуть носом сладковатый цветочный запах и испортить его сигаретным дымом. Это доставляет особенное удовольствие. Портить совершенство. Отравлять жизнь бутонам — хотя бы немного. Скоро и их не останется. Скоро никого не останется. В пальцах желтый, истертый от прикосновений пергамент. Она знает наизусть каждую строчку, но все равно перечитывает. Дорогая Хистория… Только это и было настоящим. Те годы в училище и короткое время в разведке. Её крутой нрав, её хитрые глаза, полные невысказанной насмешки. Её стремление к свободе. Её каштановые волосы и веснушки на носу, как перепелиное яйцо. Это было их время — Кристы и Имир. И Криста была счастлива. Но это все не имеет значения, мы лишь куски мяса, слоняющиеся по кругу в этом мире, создавая шум. Наши жизни не имеют значения. Да, именно так, абсолютно никакого значения. И в этом заключается красота этого мира… Когда я вновь открыла глаза, вокруг простиралась бесконечная свобода. И с того момента я решила идти только вперёд, без сожалений. Какая глупость. Сейчас бы отхлестать её этой бумагой по лицу, сказать, как чертовски она не права. Вот из-за такого мировоззрения мы тут и застряли. Круг разорван. Из-за этого подросткового фатализма над континентом теперь гигантская озоновая дыра и мы все оказались лишь блохами, которые планета стряхнет с себя очень скоро. И это не поменять героизмом, стремлением к правде и справедливости. Хотя об одном я все же сожалею, ведь я уже не смогу жениться на тебе. Твоя Имир. Хистория прячет письмо и выдыхает горький дым. Глаза слезятся. Чем дольше живет, тем сильнее хочется выть от каждой строчки. Она так и не простила Райнера. Он ходил хвостом, все пытался предложить свою убогую любовь, а она так и не смогла не то, что ответить взаимностью — перестать испытывать отвращение. Хистория тушит сигарету в хрустальной пепельнице и идет в сад. Она засадила его розовыми кустами разных оттенков в честь каждого, по кому скорбела. У Имир был белый цвет. Её маленькая шипастая воительница, её защита, её душа. Криста умерла вместе с Имир, и теперь кажется, что Криста и была настоящей, а она так, фальшивая подделка. Бутон, который так и не распустился. У Марко — желтые цветы, у отца красные, как кровь, у Саши — нежные, персиковые. Их здесь так много, что она перестала вести счет. С каждым годом сад разрастается. Конни умер десять лет назад от болезни и его цветок в последний год дает больше всего упругих бутонов. Хистория срывает один и выходит во двор, коротко, рвано вздохнув. Себе бы она хотела черные. Первым традиционно прибывают Габи с Фалько, катят коляску Аккермана. Время посеребрило его волосы, а характер сделало совершенно невыносимым. И, как ни странно, только с ним Хистории не надо было играть роль доброй и понимающей королевы. Он никогда ей не кланялся. И правильно делал. Он ведь знал, что она просто ребенок, которого посадил на трон Эрвин и приставил безумного Закклая. Кажется, он просто молча ей сочувствовал и не хотел участвовать в этом фарсе, особенно после того, сколько разведчиков убил Кенни Жнец. — Ты помыла мою комнату? — Леви подозрительно щурится. Габи опускает глаза. Ей стыдно за Леви. Всем стыдно за Леви, а вот Хистории нравится. Хоть кто-то в этом цирке не смеется. — Помыла, капитан. — она кивает Габи и мягко забирает у нее ручки коляски. — Прогуляемся? — А у меня есть выбор? — Леви фыркает. — Опять повезешь меня в свой пошлый сад. — Именно так. Я распорядилась принести вам туда обед. — колеса похрустывают по неубранному песку. — Спасибо. — он замолкает, только они скрываются за углом. — А мороженое будет? — Ну конечно. Со временем Леви научился любить простые вещи. Мороженое. Вязаные теплые вещи. Он не может показывать свое глубокое темное состояние Габи и Фалько, потому что они заботятся о нем всю жизнь. Считает, что это будет по-скотски. Правильно считает. — Вы теперь как лошадь, капитан, только из стойла не выходите. Все, что угодно готовы сделать за сахарок. — она ухмыляется. — Чего еще ждать от неблагодарных детей, правда, ваше величество? — он запрокидывает голову. Хистория коротко скалится. Вот, кто еще не растерял остатки разума. — По крайней мере я не строю из себя стального человека без эмоций. — она аккуратно закатывает коляску в розарий. — Вам бы поплакать, капитан. Хоть раз. Аккерман только отмахивается. — А чего плакать? Последний раз я плакал, когда Микаса отрубила Эрену башку. Мне тогда казалось, что весь разведкорпус пришел со мной попрощаться. И я много лет убеждал себя, что все было не зря, только это самообман. — капитан опирается локтями о стол. — Как-то бессмысленно жизнь прошла. От начала и до конца. У тебя вот было время, когда ты была счастлива? Хоть немного. — он с отвращением отодвигает бифштекс и сразу приступает к мороженому. — Было. Первый год в разведке. Пока все не случилось. А у вас? — она пальцем поддевает мороженое из вазочки и сует в рот. Здесь может себе это позволить. — Последний год в подземном городе. У меня там друзья были. Верные. — он с наслаждением облизывает ложку. — Мне казалось, что у вас что-то было с командующим Эрвином. Сейчас-то можно признаться. — она щурится. — Да. Я убил его. — Аккерман вдруг серьезно смотрит в глаза Хистории. — Он много лет притворялся другим человеком. Говорил про равенство, братство, спасение человечества. Много чего говорил. А потом выяснилось, что все это время он любил подвал Гриши Йегера. И правду, спрятанную там. Он в своем паскудном высокомерии решил, что мы все — его лестница к истине. Но я не мог сказать об этом пятнадцатилетним детям, поэтому нес то, что в голову пришло. Потом я размышлял об этом. Многие осуждали, что я выбрал Арлерта, не поняли смысла моего решения. Но ты-то понимаешь, а? — он с наслаждением выливает остатки растаявшего мороженого себе в рот. — Я не мог сказать детям, что их герой на самом деле воспринимал их как мясо, ресурс. Нам всем надо во что-то верить. В непогрешимость командования, например. Эрвин вел нас за стены умирать когда титаны их еще не прорвали. А когда прорвали — представь себе — экспедиции сильно сократились. Кто-то до сих пор верит, что Эрвин бы придумал, как остановить Эрена. — он вдруг тихо, страшно смеется. Хистория двигает к нему свою вазочку. После таких откровений есть расхотелось. — А я все эти годы думаю, что зря тогда не сожрала Эрена. Тогда еще верила в дипломатию. — она массирует переносицу пальцами. — Отец ведь был прав. Прав, черт возьми. Я должна была покончить с этим. Кто знал, что все получится вот так… Сожаления. Все, что осталось у Хистории. Сожаления и горечь. Она была слишком необразованна и наивна, чтобы понять все сразу. Такой же ребенок в армии, винтик. Просто марионетка в руках военных. — Понял ещё одну отвратительную вещь. — Аккерман вдруг ее прерывает. — Что мартышка была права. Не по форме, но по сути. Естественно умертвить меньшее количество людей ради выживания всего вида. Дети всего мира теперь страдают из-за экологии. Елена мне пыталась объяснить, что такое солнечная радиация, но я, если честно, не вслушивался. Её-то клинками не победить. Елена говорит, что скоро растения перестанут плодоносить, может быть будут вирусы, что погубят посевы. И будущие поколения умрут, потому что задохнутся. Сколько бы мы ни сажали деревьев, а этого все равно недостаточно. На берег постоянно выносит тонны мертвой рыбы. Не знаю, докладывают ли тебе об этом, или как обычно берегут ваше величество от стрессов. Хистория отворачивается. — Докладывают. Думаешь, у нас не было шанса договориться? Аккерман откатывается от стола. — Шанс есть всегда. Но захотели бы мы его использовать — вот вопрос. Ханджи бы точно захотела. Но мы же все о колонизации думали. Вот будет ужас, если остров колонизуют. Тогда мы бы… Что? Продолжили жить бедно и отстало? Чертов Зик и об этом подумал, даже покупателей на газ нашел. Тут же нихрена больше ценного нет. И за это я ненавижу его ещё сильнее. — Почему? — Хистория складывает руки на груди. — Потому что мы так тряслись за собственную независимость и величие, что упустили планету. Если дом разрушен, то и жить негде. А свалить отсюда на УПМ мы не можем. У нас снова недостаточно технологий. Мы оказались там же, где начинали, только бежать больше некуда. Остается смиренно ждать смерти и надеяться, что будущий правитель даст немного денег ученым. Все та же история. Разведке давали деньги на клинки и лошадей, но не на исследования Ханджи. А потом стало слишком поздно. Подумай над этим. До вечера Хистория мается. Ходит по дворцу, встречает приезжающих, улыбается, следит за безупречностью прически. Чертова корона её раздражает. Ты ведь не хотела быть королевой. Ты хотела сбежать с Имир к горячей воде и электричеству. Признайся себе в этом наконец, в том, что это Хистория всегда была маской, не Криста. Добрая Криста, которая училась думать о себе и о счастье для себя, но так вжилась в роль королевы, что снова потерялась в зеркальном лабиринте. — Давайте почтим память Эрена перед тем, как переходить к торжественной части. — на ужине начинает, традиционно, Арлерт. На лице Хистории ничего не дергается, но в её душе бушует пожар. Как же они достали. Словно так и не выросли из двадцатилетнего возраста, где балом правят друзья и их мнимое благополучие. Она поднимает бокал шампанского и молча пьет, Аккерман напротив даже не дергается. Как всегда саботирует общественные правила. Микаса рядом с Жаном тут же поникла, сильнее закопалась в свой шарф. Какая же непробиваемо тупая идиотка. — Если бы не он, мы бы все сейчас были мертвы. Все элдийцы. — подхватывает, внезапно, Жан. Какой же ты каблук. Она не любит тебя, ей просто с тобой удобно, но ты и этим довольствуешься. Как собака, ждущая подачки у порога. Отвратительно. Ради этого все было? — Если бы не он, наши дети бы не умерли от нехватки кислорода. Все вдруг поворачиваются на нее единомоментно, сверлят взглядами, и только тогда Хистория понимает, что озвучила свою мысль вслух. Аккерман давится от смеха, закрыв лицо рукой. — Ваше величество, что вы… — Да заткнись уже, Армин. Не тебе читать мне мораль. В конце концов, не я связала свою жизнь с человеком, который угробил половину разведкорпуса. И не я, Жан, хвостом хожу за человеком, которого просто не взяли на борт геноцидников. Она бы всех нас убила. Всех до единого, если бы Эрен попросил. Так ведь, Микаса? — Хистория зло сжимает в пальцах бокал. — И не я вожу дружбу с Брауном, который устроил геноцид первым. Все просто сделали вид, что ничего этого не было. Восхитительный итог. Мы все взялись за руки и теперь дружим, забыли старые обиды. Жан, ты вообще помнишь Марко? Я помню. У нас тут только капитан Леви сохранил честь мундира, но он отчего-то не поминает нашего великого спасителя. — Хистория откидывается на мягкую спинку стула. Устала. Только вечер начался, а уже устала. В образовавшейся тишине слышно, как слуги суетятся в соседней комнате. — Знаешь. — вдруг говорит Аккерман. — Я бы не сказал, что сохранил честь мундира. Я ведь работал в разведке не потому, что хотел спасти человечество. Мне нравилось убивать титанов и воспитывать детей. Такие у меня разносторонние хобби. И больше всего я жалею не о геноциде, не о смерти Эрвина, и даже не о судьбе всех нас в недалеком будущем. Я жалею о том, что из-за сраной обезьяны я не могу делать то, что приносит мне настоящее наслаждение. Дарить миру контролируемое насилие. Так что ты меня не обеляй. — он салютует Хистории бокалом. — Ваше здоровье, моя королева. — выпивает и впервые склоняет голову в почтительном поклоне. Хистория поднимается и выходит из-за стола. Как только дверь в столовую закрывается, тишина взрывается громким гулом переругивающихся голосов. Она спешно идет в свою комнату, поджигает масляную лампу по-старинке и вытаскивает пергамент. Этот абсурд ей надоел. Дорогая Имир. Разведчики сейчас рядом. Они приглядывали за мной, пока я думала об этом письме. Они не изменились, такие же надоедливые, как и были, даже спустя тридцать лет. Скоро я умру, я ни о чем не жалею. У меня теперь есть имя, я знаю, кто дал мне жизнь и где я родилась. Но я помню, что была нищей, пока однажды не появился человек, подаривший мне имя. С того самого дня все стали называть меня «Хистория». Возможно, тебе это покажется обыденным, но благодаря этому имени у меня появился дом и пища. И не только это. Другие стали поклоняться мне. А человек, давший мне имя, стал носить дорогую одежду и был всегда в хорошем расположении духа. Я была рада этому. Я просто была счастлива приносить людям радость, играя свою роль. В конце концов, я сама поверила во все это и поэтому продолжала играть «Хисторию». Даже когда люди стали называть меня кровавой королевой, я продолжала играть «Хисторию». Потому что думала, что смогу спасти всех. Люди бросали в меня свои слова только из-за факта моего существования. Но это все не имеет значения, после того, что случилось тридцать лет назад, мы лишь куски мяса, слоняющиеся в этом мире, создавая шум. Наши жизни не имеют значения. Да, именно так, абсолютно никакого значения. И в этом заключается красота этого мира… Теперь, когда я вновь открыла глаза на реальность, вокруг простирается бесконечная свобода моей воли. И с того момента я решила идти только вперёд, без сожалений. Хотя об одном я все же сожалею, ведь я уже не смогу сказать тебе: «да, я согласна». Мы скоро встретимся. Я знаю, ты так долго этого ждала, моя дорогая, любимая Имир. Твоя Криста. Хистория складывает письмо в конверт, вытаскивает из ящика стола револьвер, заряжает его и стреляет себе в голову.