***
Случайно задетая ветка окатывает его ворохом ледяных капель, и Сону зябко передёргивает. В лесу сейчас неприятно — ночь холодная, дичи мало, а раскисшая после недавнего дождя земля мерзко хлюпает под лапами, и больше всего лису хочется побыстрее вернуться к себе в нору.
После долгих месяцев зимы лес кажется непривычно шумным. В зеленеющих кронах шелестит ветер, с озера доносится плеск волн, где-то почти непрерывно пищат совята, и за всем этим Сону почти пропускает тихий, еле различимый скулёж.
Он тихий, жалобный и явно не несёт никакой угрозы. Сегодняшняя охота закончилась удачно, добычи с запасом хватит ещё на неделю, и, соответственно, Сону спокойно может пройти мимо. Может, но, конечно же, не будет, потому что врождённое и неискоренимое любопытство — его главный враг. Оно погубило уже немало его сородичей, и, кажется, когда-нибудь погубит и его, но сейчас ему просто жизненно необходимо пойти посмотреть, что происходит.
Звуки приводят его к большой раскидистой сосне, под корнями которой обнаруживается маленький комок серой шерсти. Комок поднимает на звук шагов голову с острыми ушами, испуганно скалится, и Сону замирает на месте.
Волчонок.
Это оказывается полной неожиданностью, потому что люди совсем недавно устраивали облавы по всему лесу, и волки ушли. Сону был уверен, что все. Он тогда радовался, не испытывая ни капли сочувствия — сразу стало больше добычи и, самое главное, исчезла основная угроза его жизни.
Потому что волки не терпят конкуренции и при любой возможности убивают лис просто так, даже не ради еды. Лисы в отместку платят тем же — конечно, справиться даже с двухлетним волком они не могут, но придушить оставшегося без присмотра щенка — очень даже.
Сону излишней жестокостью не страдает и хочет просто уйти, но волчонок вдруг начинает мотылять хвостом. Не с первой попытки поднимается на лапы, торопливо ковыляет навстречу. Жалобно скулит, когда Сону пытается отойти, и как-то очень доверчиво прижимается к его лапам.
Он большеголовый и коротколапый. Весь какой-то неловкий, несуразный и нелепый. Очень маленький и беспомощный. Он обречён, потому что волки ушли и бросили его.
Сону ловит себя на мысли, что ему его жаль.
Он не знает, как можно считаться стайными зверями и так равнодушно относиться к своему потомству — он буквально видел, как в прошлом году охотники забирали из логова детёнышей, а волчица даже не попыталась их отбить — но, в любом случае, это не его дело.
Он отпихивает от себя волчонка и уходит, стараясь игнорировать жалобный, абсолютно несчастный скулёж. Это сложно, потому что он звучит слишком
знакомо. Потому что Сону, тоже потерявший свою семью, когда-то скулил точно так же. Отчаянно, призывно, надеясь, что кто-нибудь услышит и спасёт.
Тогда его услышали, и он до сих пор искренне благодарен приютившему его Хисыну. Который мог спокойно оставить его умирать, потому что год был голодным, и даже своих лисят прокормить было непросто.
Но его спасли, и он сейчас здесь. А за его спиной такой же брошенный и несчастный детёныш.
Сону очень подозревает, что может об этом пожалеть, но всё равно разворачивается, хватает волчонка за шкирку и тащит к себе. Тот не сопротивляется в принципе, и это, мягко говоря, удивляет. Сону помнит, как очень сложно и долго подпускал к себе даже спасшего его Хисына, ныкался по всем возможным углам и скалился на всех вокруг.
Волчонок же абсолютно беспардонно обследует его нору, внаглую утаскивает из кладовой мышь и, расправившись с ней, заваливается ему под бок.
— Эй, ты чего? — возмущается Сону. — Иди спи в каком-нибудь другом месте!
— Мне холодно, — без тени смущения заявляет тот и прижимается теснее.
— Ты вообще меня не боишься? А если я страшный и опасный и собираюсь съесть тебя на завтрак? — Сону грозно нависает над ним, клацает зубами. И изумлённо дёргается, когда его мокро лижут в нос.
— Нет, хён, ты хороший. Я чувствую.
Разум, упрямо отказывающийся воспринимать происходящее, цепляется за незнакомое слово:
— Хён?
— Мы в стае так обращаемся к тем, кто старше. Ты не против?
— Нет, — растерянно отзывается Сону. — Как тебя зовут-то?
Волчонка зовут Ники, и он оказывается весёлым, нахальным и очень прилипчивым. Он ходит за Сону хвостиком, копирует его буквально во всём — его попытки залезть на дерево Сону долго не забудет — и постоянно требует внимания.
Сону постепенно привыкает к дурашливым нападениям из-за угла и требованиям спать, обязательно сплетясь в тесный клубок, но основная проблема в другом.
Ники наотрез отказывается оставаться один. Даже ненадолго. Сону однажды решается уйти без предупреждения — потому что ему как бы ему нужно много охотиться, чтобы их прокормить, а с постоянно спотыкающимся на каждом шагу щенком на хвосте это делать очень сложно — и горько об этом жалеет. Потому что, когда он возвращается, Ники нет. Ни в норе, ни рядом с ней. Сону успевает придумать самые худшие варианты развития событий, но через несколько часов суматошных поисков волчонок всё же находится. В пяти километрах от норы, упорно бредущим по петляющему следу Сону, потому что «хён, я так боялся, что ты насовсем ушёл».
В груди Сону тогда что-то впервые непривычно щемит.
Он учит Ники находить съедобные ягоды и охотиться, благо, их рационы питания во многом совпадают. На крупную дичь, они, естественно, пока не претендуют, но соревнования по отлову лягушек, ящериц и мышей устраивают почти каждый день.
Энергия из Ники бьёт ключом, и в перерывах между учебными охотами они борются. Вернее, пытается бороться только Ники. Он правда старается, но он всё ещё маленький, неловкий и очень неуклюжий, плохо держится на ногах и, стоит Сону легонько пихнуть его в бок, смешно заваливается куда-то в сторону. Обиженно пыхтит, но поднимается снова и снова. Упрямства и настойчивости ему не занимать, и Сону, пусть даже постоянно поддающийся, пропускает момент, когда что-то идёт не так и он оказывается прижат к земле ликующим волчонком.
Мелкий возбуждённо топчется по нему лапами, деланно грозно рычит, и именно в этот момент их застаёт Хисын. Видимо, решив, что непутёвого младшего срочно нужно спасать, он подлетает к ним, бесцеремонно отпихивает Ники и за шкирку оттаскивает Сону в сторону:
— Ты дурак совсем? Бежим, пока сюда его стая не заявилась!
Но Сону неловко мнётся на месте, а волчонок, торопливо подковыляв ближе, встаёт перед ним и угрожающе рычит. На Хисына. Это ни разу не страшно, потому что он ещё маленький и больше похож на урчащий комок плюшевого меха, чем на грозного волка, но старший лис от неожиданности пятится.
— Сону, кто это?!
— Это Ники, — не очень информативно сообщает Сону.
— Он волк, — как-то неуверенно выдаёт старший, словно надеясь, что где-то подвох, и он ошибается. Но нет.
— Эм, да, я в курсе.
— Он
волк! — громче повторяет Хисын.
— И что? — огрызается Ники, ни на миллиметр не сходя с места.
— Сону, мы можем поговорить без него?
— Нет, — заявляет волчонок.
— Да, — одновременно с ним отвечает Сону и потом мягко просит:
— Ники, подожди, пожалуйста, меня у норы.
Волчонок негодующе на него смотрит и бунтарски машет хвостом.
— Ники, пожалуйста.
— Это
мой хён, — наконец сообщает Ники Хисыну, сверля его пристальным взглядом. — Ты его не заберёшь.
Ещё раз предупреждающе скалится, обнажая маленькие клычки, и всё-таки отходит к норе.
— Ещё как заберу, — еле слышно фыркает ему вслед Хисын и серьёзно поворачивается к Сону, — мы уходим. Сейчас. Поживёшь с нами, никто против не будет, потом найдём тебе новую нору. Места у нас хорошие, быстро приживёшься, так что…
— Я не могу, — виновато перебивает Сону.
— Что не можешь?
— Уйти. Бросить его.
— Ты серьёзно сейчас? — недоверчиво щурится Хисын. Сону правда не хочется его разочаровывать, но…
— Ну он маленький ещё совсем. Погибнет один.
Хвост старшего начинает раздражённо метаться из стороны в сторону.
— Он волк, Сону. Волк. Настоящий. Ты действительно не понимаешь или притворяешься? Забыл, что его стая перерезала всю твою семью? Зачем всё это?
Сону передёргивает. Он всё понимает и помнит слишком хорошо. А ещё помнит, какого это — быть совсем одному. Это до ужаса страшно и больно. А быть
брошенным в разы, нет, в десятки раз хуже. И как бы какая-то часть Сону ни хотела мести, так поступить с ничего не сделавшим ему дурашливым волчонком он не может.
Не сейчас точно. Возможно, раньше так было сделать даже нужно, потому что всё это действительно неправильно, но сейчас это будет просто подло. Пока всё идёт хорошо, так что они подождут, пока Ники подрастёт и научится нормально охотится, и тогда разойдутся. Так будет правильней.
Но объяснять это Хисыну кажется абсолютно бесполезным делом, и он просто констатирует факт:
— Я не пойду.
— Не пойдёшь?
— Не пойду.
Старший смотрит на него со смесью злости и жалости.
— Идиот.
— Наверное, — даже не пытается спорить Сону.
Хисын вдруг подходит ближе и коротко тычется носом в щёку:
— Если что, ты знаешь, где меня найти. А теперь я пойду, потому что твоя сторожевая собачка, кажется, скоро убьёт меня взглядом.
Сону оборачивается. Ники, непривычно тихий и серьёзный, не сводит с них тёмных настороженных глаз. Провожает с тем же выражением удаляющуюся спину Хисына, подходит и подозрительно спрашивает:
— Что он хотел, хён?
— Ничего особенного. Ты голоден?
Их жизнь продолжается в привычном темпе.
А потом на одной из совместных охот их носы вдруг забивают густые, свежие, смутно знакомые запахи, и Сону понимает — волки вернулись. Ники, кажется, понимает тоже. Он совершенно потерянно, как новорождённый слепой щенок, тычется мордой в землю, чуть ли не спотыкаясь, торопится по следу и жалобно, призывно скулит. Про Сону забывает напрочь, и это немного обидно, но абсолютно понимаемо. Всё сложилось так, как должно было. Место любого — в его стае.
Сону незаметно следует за ним.
Чисто из интереса — убеждает он себя.
Чтобы убедиться, что всё будет в порядке — предательски подсказывает сердце, и он вдруг чувствует себя непривычно уязвимым.
Впереди Ники срывается на радостный, возбуждённый визг, и Сону видит, как его обступают тёмно-серые силуэты.
— Ники?! — неверяще спрашивает кто-то, и в следующую секунду там всё смешивается в счастливую суету. Сону, в последний раз окинув взглядом
своего волчонка, тихо уходит к себе.
Без Ники в норе как-то непривычно тихо и пусто, но Сону старательно убеждает себя, что ничего особенного не произошло, что одному ему всегда было лучше, и что он быстро привыкнет обратно. Не в первый раз, в конце концов.
Но, в любом случае, на это нужно время, и Сону по максимуму отвлекает себя охотой. В принципе, получается неплохо. С возвращением волчьей стаи количество добычи на их территории резко сокращается, а Сону не самоубийца, чтобы без крайней необходимости попадаться недружелюбным соседям на глаза — и он начинает ходить в ржаные поля. Это дальше, утомительнее и менее продуктивно, потому что полёвки мельче лесных мышей, но смена обстановки временами довольно неплохо помогает отвлечься от мыслей о ненужном.
Но это «ненужное» мало того, что наотрез отказывается покидать его голову, так ещё и находит его само. Нагло, без приглашения вваливается в нору, до полусмерти пугая мирно дремавшего Сону, и с порога кидает предъяву:
— Ты почему меня бросил? Там, в лесу?
— А ты что, хотел познакомить меня со своей семьей? — не сдерживает сарказма Сону. — Зачем ты пришёл?
Волчонок недоумённо дёргает ушами, кажется, искренне удивляясь такому вопросу:
— К тебе.
— Зачем? Ты нашёл свою стаю, тебе больше не нужно здесь быть.
— Но я
хочу! — абсолютно по-детски топает лапой Ники. — Хочу быть здесь. С тобой.
— Почему? — продолжает спрашивать Сону, потому что он правда не понимает.
— Мне хорошо здесь. А тебе хорошо со мной, хён?
— Это неправильно, Ники, так не должно быть.
— Ты не ответил, хён, — недовольно щурится тот. И смотрит прямо, пристально.
Сону отводит взгляд. Нужно заканчивать это всё, и побыстрее.
— Нет, не хорошо. Ты наглый, своевольный и слишком много ешь.
Ники пару секунд разочарованно молчит, а потом сообщает:
— У тебя дёргается хвост. Ты врёшь. Зачем ты врёшь?
Сону уверен, что волчонок сейчас развернётся и уйдёт, но тот не перестаёт его удивлять. Он наоборот подходит, заваливается рядом, укладывает голову на лапы:
— Но тебе не всё равно, а, значит, я буду приходить. Когда-нибудь ты это признаешь, глупый независимый хён.
— Говорю же, наглый и своевольный, — ворчит Сону, но вместо недовольства почему-то чувствует облегчение.
И Ники действительно приходит. Не очень надолго, чтобы не успели заметить его отсутствие — на этом настоял Сону, но часто. Радостно делится своими успехами, рассказывает про стаю. Они иногда вместе охотятся, но чаще просто дурачатся — валяют друг друга в пыли и носятся наперегонки, и Сону ловит себя на том, что ждёт этих встреч.
Он как-то неторопливо укладывается спать после ночной охоты, когда к нему в нору снова, бесцеремонно, как к себе домой, вваливается Ники.
— Утро, хён.
Он взвинчен, раздражённо мотыляет хвостом и подёргивает ушами, и вывод напрашивается сам собой:
— Опять со своими поругался?
— Да, — недовольно бросает волчонок. Укладывается рядом, привычно опускает голову лису на спину.
— Почему?
— Они достали. Придираются постоянно, ничего не разрешают, контролируют каждый шаг. Я устал.
— Ники, они же почти потеряли тебя. Понятно, что сейчас они переживают и заботятся, возможно, сильнее, чем нужно.
— А я просил? — продолжает ворчать Ники. — Я вдохнуть спокойно не могу. Я всё решил, мне не нужна стая, буду сам по себе.
— Дурачок ты, — Сону несильно хлопает его лапой между ушей. — Стая — это твоя семья. Она может раздражать, но с ней ты никогда не будешь одиноким. Поверь, это важно.
Волчонок недоверчиво фыркает, а потом вдруг спрашивает:
— А где твоя стая, хён?
Сону почти срывается. Болезненное «её убила твоя стая, представляешь?» едко сводит зубы, рвётся наружу, хочет хотя бы попытаться сделать так же больно, как когда-то было ему. Но Ники смотрит наивными искренними глазами, а Сону реалист и понимает, что лисы в принципе не стайные животные и что они со своими братьями-сёстрами всё равно разбрелись бы по разным частям леса, и злиться тут можно только на повелевшую так природу. Поэтому он выдавливает нейтральное:
— У лис их не бывает.
Ники непонимающе хмурится.
— Как?
— Так.
А потом, явно что-то придумав начинает радостно мотать хвостом, тычет носом в бок:
— Хочешь, я буду твоей стаей, хён? Хочешь?
— Так не бывает, дурачок, — ласково прикусывает его за ухо Сону. — Спи давай.
— Почему не бывает? — упрямится Ники.
— Потому что ты волк, а я лис.
— И что? Это неважно. У нас будет. Всё, хён, теперь ты моя стая, ясно?
Сону, мягко улыбаясь этой детской наивности, ничего не отвечает и только утыкается носом волчонку в шею. Шерсть Ники с недавних пор пахнет как-то очень вкусно и успокаивающе, каким-то приятным цветочным ароматом, и он не удерживается от пары глубоких вдохов.
— Ты чего, хён? — непонимающе поднимает голову тот.
— Чем ты пахнешь?
— Наверное, фиалками. Они растут у нашего логова, мы часто на них валяемся, когда играем. Тебе нравится?
— Да.
— Ладно.
В одно из следующих утр Сону обнаруживает у входа в нору немного помятый зубами куст фиалок.
Вопреки сложившемуся мнению о непоседливости и неугомонности, лучше всего лисы умеют ждать. Терпеливо, вдумчиво, целые часы проводя на месте засады и усыпляя внимание даже самой подозрительной жертвы. Ещё лисам нет равных в хитрости и актёрстве, и, если сложить эти составляющие, получится любимый вид охоты Сону.
Он лежит на мягком, удобном мху, под тёплыми лучами солнца и откровенно наслаждается жизнью. С закрытыми глазами мир воспринимается немного по-другому, остальные органы чувств начинают работать в несколько раз острее, и он без труда улавливает на слух приближение осмелевших галок.
Наглые птицы ходят совсем рядом, как магнитом притягиваемые к неподвижно лежащему телу, и очевидно, рассчитывают на богатый обед. Сону их не любит за излишнюю самоуверенность и крикливость и с предвкушением ждёт подходящего для нападения момента.
Хлопание крыльев и птичий гомон раздаются уже буквально в полуметре от него и почти оглушают, и, видимо, поэтому Сону слишком поздно выцепливает из них стремительный топот лап и жалобный скулёж. В следующую секунду птицы испуганно разлетаются в стороны, а на него наваливается тяжёлое тело с отчаянным:
— Хён! Хён-хён-хён!
— Ники? — удивлённо и немного раздражённо открывает глаза он. — Что ты делаешь?
Слепо тыкающийся в него носом волчонок на секунду замирает, а потом взвизгивает и начинает мокро вылизывать щёки, абсолютно игнорируя все попытки сопротивления:
— Хён!
— Ники, отстань!
— Хён, ты живой!
— Разумеется.
— Но ты совсем не двигался! И не дышал! И почти по тебе ходили эти дурацкие птицы! — возмущается Ники. А потом вдруг прижимается теснее и жалобно просит:
— Не делай так больше. Пожалуйста.
— Как?
— Не притворяйся мёртвым. Ты не представляешь, как я испугался! Ладно?
— Я не могу, Ники, — мягко улыбается Сону и легонько прикусывает торчащее ухо, — я так охочусь.
Волчонок пару секунд сверлит его хмурым взглядом. Хвост беспокойно мечется по земле.
— Тогда пообещай, что никогда не умрёшь по-настоящему, — наконец требовательно просит он. — Обещай, хён!
— Ты ещё такой ребёнок, — с плохо осознаваемой им самим грустной нежностью фыркает Сону. — Но я постараюсь. И вообще, может, слезешь с меня?
— Не хочу.
— Ники! Давай научу тебя охотиться?
— Давай! — мгновенно подрывается с места Ники, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения, — что нужно делать?
Сону наконец-то может вздохнуть полной грудью. Неторопливо садится и начинает чиститься от поднятой неугомонным волчонком пыли.
— Притвориться мёртвым и ждать, пока добыча не подойдёт на расстояние прыжка.
— И сколько ждать?
— В среднем часа три.
— Сколько?! — ужасается Ники. — Фу, хён, это же так скучно! Давай лучше в догонялки! Забей на охоту, тебе сколько хочешь потом еды натаскаю. Давай! Ну пожалуйста! Или признаёшь, что я быстрее?
— Ещё чего, — фыркает Сону и без предупреждения срывается с места, — догоняй, если сможешь!
В груди почему-то растекается что-то, очень похожее на счастье.
Ники растёт быстро. Он уже выше Сону, и им приходиться расширить нору, потому что волчонок всё ещё продолжает приходить, а вдвоём они уже перестают там помещаться.
Ещё он становится заметно сильнее, и во время их шуточных потасовок Сону теперь может рассчитывать исключительно на свою ловкость. Это немного страшно, но Ники ещё ни разу не причинил ему боли намеренно. Пару раз он, заигравшись, прижимал его к земле слишком сильно или оставлял довольно болезненные укусы, но после чуть ли не неделями ходил невероятно виноватым, и Сону правда пытается ему доверять.
Вот и сейчас его подминают под себя и прикусывают за плечо очень аккуратно, в полсилы, явно стараясь просто удержать, а не покалечить. Сону понимает, что почти не может двигаться и идёт на хитрость. Выгадывает момент и мажет пушистым хвостом по земле, поднимая тучу пыли.
Ники смешно чихает и теряет концентрацию.
Сону умудряется вывернуться из-под нависшего над ним тела, отскакивает в сторону, победно фыркая и уже собирается как-нибудь поддразнить волчонка, как чья-то тяжёлая лапа безжалостно прибивает его к земле. Он дёргается, пытаясь выбраться, но острые когти только сильнее впиваются в бок.
— Будь жёстче, братец, или останешься ни с чем, — звучит прямо над ним спокойный хриплый голос.
— Джей-хён, что ты делаешь?! — в ужасе вскакивает на лапы Ники. — Отпусти его!
Гигантский волк над испуганно замершим Сону миролюбиво склоняет морду:
— Твоя игрушка, я понял, добивать не буду.
— Давай, Ники, нападай. У тебя получится, — подбадривает второй незнакомый волк. — И не нервничай так.
— Отпусти его! — голос волчонка неуловимо меняется, и Сону впервые слышит в нём низкие опасные интонации.
Джей недоумённо переглядывается с Сонхуном и недобро щурится:
— Рычишь на старших, Ники? Ничего не перепутал?
Его поза неуловимо меняется с расслабленной на доминирующую — хвост поднимается почти вертикально, шерсть вздыбливается, в груди рокочет предупреждающий рык.
Ники, и без того маленький по сравнению с обоими братьями, как будто становится ещё меньше. Он инстинктивно припадает к земле, плотно прижимает уши к голове и скулит, подчиняясь. В глазах отчётливо мелькают страх и вина.
Джей удовлетворённо рычит и немного ослабляет давление на свою жертву. Сону, уже попрощавшийся с жизнью, пользуется моментом — отчаянно изворачивается почти до хруста позвоночника, рывком выдёргивает себя из-под тяжёлой лапы, чувствуя, как когти раздирают бок, и со всех ног бросается бежать.
Кажется, его никто не преследует, но он всё равно долго петляет по лесу в каком-то неконтролируемом животном ужасе. Немного придя в себя, вспоминает про свою старую нору в дупле гигантского дуба. Находит её, забивается внутрь. Она давно слишком тесная для него, но успокаивающе пахнет сухими листьями и желудями, и Сону остаётся в ней на ночь.
Долго вылизывает раненный бок — царапины не очень глубокие, но действительно болезненные. И вместо того, чтобы радоваться спасению, почему-то тонет в разочаровании, хотя заранее знал, что рано или поздно Ники придётся выбирать, и этот выбор будет явно в пользу стаи.
Раньше, когда он был ещё лисёнком, в норе было очень уютно, но сейчас старое дерево неприятно скрипит на ветру и, как оказалось, больше не спасает от дождя. Дупло затапливает почти сразу, а ливень, кажется, не собирается прекращаться, и Сону, вымокший и несчастный, под утро возвращается к себе. Под конец дороги он совсем теряет концентрацию и буквально шарахается в сторону, когда из-за пелены дождя его неуверенно окликают:
— Хён?
Ники обнаруживается лежащим у входа в нору. С него чуть ли не ручьями течёт вода, он мелко дрожит, а ещё смотрит абсолютно несчастными глазами побитого щенка:
— Хён, прости, прости, мне так жаль!
Сону мельком оглядывает его — вроде целый, значит до драки не дошло:
— Ты серьёзно всё это время здесь ждал?
Ники, с виновато прижатыми ушами и словно приклеившимся к лапам хвостом, кивает.
— Дурак, — устало выдыхает Сону и проходит мимо него к норе, — иди к своим.
Ники вдруг жалобно скулит, подаётся вперёд и утыкается ледяным носом ему в бок.
— Очень больно, хён?
Сону отходит в сторону, скашивает взгляд на подсохшие бурые царапины.
— Не очень. В любом случае, рано или поздно это должно было случиться. Волки
убивают лис, а не дружат с ними.
— Но это была случайность! — убеждённо восклицает волчонок. — Они поклялись, что больше тебя не тронут.
— И ты им веришь? И если даже не они, так кто-нибудь другой.
— Я не позволю! Со мной тебя никто не тронет. Веришь мне?
Сону чувствует слишком уставшим, чтобы что-то доказывать и, всё ещё стоя спиной к Ники, бросает:
— Ты слишком наивный, Ники. Иди к своим и не приходи сюда больше.
— Но…
— Уходи, Ники.
— Хён!
— Уходи.
В груди что-то неприятно сжимается, когда волчонок, бросив отчаянный взгляд, бредёт от норы в пелену дождя, но Сону старательно убеждает себя, что это просто отголоски сегодняшнего адреналина.
Дни незаметно сменяются днями. Отцветает июньское разнотравье, и лес теперь больше пахнет грибами и ягодами. Солнце становится слишком жарким, и Сону начинает охотится только по ночам.
Он был абсолютно уверен, что после того инцидента стая вправит Ники мозги и они если не станут врагами, то как минимум постараются не пересекаться. Но непокорный волчонок всё равно неизменно маячит где-то рядом, видимо, не решаясь общаться, как раньше, и каждый день зачем-то таскает к норе свежую добычу, фиалки и обожаемую Сону чернику. Сону соврёт, если скажет, что втайне не рад его упрямству.
Жизнь течёт спокойно и размеренно, но однажды, возвращаясь к себе в нору, он отчётливо улавливает чужое присутствие. Это точно не Ники — к его запаху Сону привык уже давно, но кто-то из волков, причём как будто смутно знакомых. Догадки подтверждаются, когда навстречу неторопливо выходит Джей.
От их предыдущей встречи у Сону ожидаемо остались ни разу не приятные воспоминания, и он, выпустив из пасти тушку мыши, припадает на передние лапы, готовый бежать.
— Эй, подожди!
Нашёл дурака, думает Сону, отступая и заранее прикидывая, где будет лучше скрыться. Но сзади раздаётся шорох, и лис, резко обернувшись, обнаруживает там самодовольно скалящегося Сонхуна.
Его окружили. Сону затравленно оглядывается и в следующую секунду взлетает на ближайшее сучковатое дерево. В нос тут же бьёт слишком острый для нежного обоняния запах хвои, но это мелочи. Здесь его не достанут.
— И что он в тебе нашёл? — презрительно фыркает Сонхун, подходя ближе.
Сону топорщит усы и скалится в ответ.
— Мы тебя не тронем, — примиряюще говорит Джей. — Мы пришли поговорить.
— Нам не о чем говорить, — подозрительно щурится он и на всякий случай перебирается на ветку повыше.
— К сожалению, есть. О Ники.
— Что с ним? — вопрос звучит слишком быстро и слишком встревоженно, и Сону ругает себя за это.
— Не совсем с ним. Скорее, с вашими… — Джей запинается, пытаясь подобрать подходящее слово, — отношениями.
— Вы разных видов, — деловито встревает Сонхун.
— Правда? А я не заметил, — язвит Сону, стараясь скрыть непонятно откуда взявшееся волнение.
— Ну ты же понимаешь, что это ненормально? Неправильно? — невозмутимо продолжает Джей, глядя как-то очень пристально и серьёзно. — Он должен создать
нормальную стаю, с представителем
своего вида.
— Между нами нет ничего
такого. Мы вообще сейчас не общаемся.
— Это тебе так кажется. Он же таскает тебе всё подряд? Мясо, ягоды, цветы?
— И? — спрашивает Сону, уже догадываясь, каким будет ответ.
— Он пытается ухаживать. Послушай, ты спас его, спасибо за это. Но это ты понимаешь, что между вами быть ничего не может, а он ещё ребёнок, он путает благодарность с любовью всей своей жизни. Если его судьба тебе не безразлична, не дай ему наделать ошибок и сломать себе жизнь.
У Сону внутри что-то начинает ворочаться что-то горькое и болезненное, но он понимает, что Джей прав. Ники заслуживает счастливую жизнь и нормальную семью. Так надо, так
правильно. Только глупое сердце всё равно предательски радуется, потому что есть одно важное «но».
— Он очень упрямый. Он не будет никого слушать.
Это действительно так — заставить Ники сделать что-то против его воли в принципе невозможно, он проверял. Но Джей, кажется, действительно много об этом думал:
— Насколько я знаю, лисы не очень привязаны к своим норам? И территории? Может, ты можешь перебраться куда-нибудь? Чтобы не довести всё до точки невозврата. Пожалуйста?
Лисья натура вовсю требует бунта, предлагает поязвить и как-нибудь обмануть, обвести вокруг пальца даже чисто из принципа, потому что где это видано, чтобы лисы шли на поводу у волков. Но потом Сону думает о Ники. О таком весёлом, дурашливом, ещё совсем неопытном Ники, который наверняка действительно не знает, что делает. А так он будет со стаей, будет
в порядке. И, Сону, до боли вцепившись когтями в ветку, коротко кивает:
— Могу.
— Спасибо, — склоняет голову в уважительном жесте Джей. — Нам правда важно, чтобы с нашим братом всё было хорошо.
— Почему меня просто не убить? Это надёжней, — возможно, Сону нарывается, но ему правда интересно.
— Ники стребовал с нас клятву, что мы тебя не тронем, — просто говорит Сонхун. — А волки всегда держат своё слово.
Они уходят. Сону на всякий случай ждёт, пока их спины окончательно не скроются за деревьями и спрыгивает на землю.
Лисы действительно обычно не устраивают постоянных нор, и оставлять свою Сону не жаль. Неуловимо жаль чего-то другого, но он не даёт себе об этом думать и уходит ближе к территории Хисына. День тратит на исследование территории, убеждается, что других, незнакомых лис здесь нет и конфликтов не будет, и находит вполне подходящий как минимум для временного убежища грот в скале. Всё складывается довольно удачно. Наверное.
Следующие пару месяцев тянутся мучительно долго и однообразно. На новом месте Сону до сих пор чувствует себя очень потерянным, и ему всерьёз казалось бы, что он застрял во времени, если бы не природа. Мир вокруг сначала окрашивается в пёстрое, а потом жухнет, ночи становятся дольше и пронзительнее, на озере появляется ледяная, режущая лапы кромка. В гроте становится холодно, и Сону вынужден искать новое жильё для зимовки.
В этой части леса земля более каменистая, и самому рыть её довольно энергозатратно, поэтому он находит брошенную барсучью нору и просто обустраивает её под себя. Немного расширяет, чтобы было где развернуться, выкапывает три запасных выхода, натаскивает внутрь жухлой травы.
Он слишком поздно понимает, что это фиалки. Запахом Ники пропитывается буквально всё, а Сону безнадёжен и даже не пытается ничего с этим сделать. Только скулит жалобно по вечерам, уткнувшись в цветы носом, и ненавидит себя за то, что позволил себе привязаться.
Он ведь раньше умел жить один. Действительно умел. Это было временами немного тоскливо, но зато спокойно и просто.
А потом появился Ники со своей нелепой и такой неправильной преданностью, и всё сломалось. Теперь одному пусто и больно где-то в груди, теперь по ночам без привычного тёплого тела рядом безумно холодно.
Теперь он охотится в разы больше, чем нужно, только чтобы подольше не возвращаться в пустую нору, и всё чаще забредает к границе территорий в бессознательной надежде увидеть — или хотя бы услышать — его. Почему-то кажется очень важным убедиться, что у его Ники всё в порядке, что всё это было не зря.
Он слишком много думает не об охоте, становится слишком рассеянным, и это его и губит.
Он совершенно по-дурацки не замечает припорошенные свежим снегом силки, и в следующую же секунду воет от адской боли в передней лапе. Пытается отскочить, но делает этим только хуже — его буквально пригвоздило к земле деревянным колом. Сону рвано дышит, вылизывает покалеченную конечность, отчётливо чувствуя в пасти вкус своей крови, и пытается успокоиться.
Наверное, могло быть и хуже — он мог попасть в какой-нибудь полностью металлический капкан с безжалостными стальными челюстями и покалечиться гораздо сильнее. Или вообще погибнуть на месте. Сейчас же у него как будто даже не сломаны кости, и это оставляет ему небольшой, но всё-таки шанс выжить.
К концу вторых суток у него в кровь сбитые свободные лапы, сточенные о мёрзлое дерево зубы и ни на миллиметр не сдвинувшийся капкан. И, кажется, лихорадка. Лапа словно горит огнём, его мутит от голода и слабости, и он уже голов согласиться на быструю смерть от рук охотников.
Ещё одна ночь недостаточно холодная, чтобы замёрзнуть насмерть, и третий день проходит в полубессознательном состоянии. Сил хватает только на то, чтобы временами жевать снег, и, когда воспалённый слух с запозданием улавливает тяжёлые шаги, Сону едва приподнимает с лап голову.
В глазах почему-то мутно, но силуэт гигантского волка в паре метрах от себя ему различить удаётся.
Сону инстинктивно дёргается в жалкой попытке отползти на максимально возможное расстояние. Жалобно взвизгивает, когда лапу снова простреливает жгучей болью, и почти сразу останавливается — может, оно и к лучшему. Так он хотя бы умрёт быстро.
Но волк почему-то не нападает. Стоит, вперившись тёмным тяжёлым взглядом, и в сердце Сону непроизвольно просыпается глупая, наивная надежда. Он не узнаёт ни силуэт, ни запах, но всё-таки прошло несколько месяцев… Вдруг?..
— Ники? — неуверенно зовёт он, уже ничего не боясь, потому что терять больше нечего.
Может же такое быть, что перед его смертью звёзды дали им шанс снова увидеться? Просто увидеться, попросить прощения, уткнуться носом в чужую шею, в последний раз улечься под тёплым боком? Может же?
Но волк ещё пару секунд его разглядывает, а потом разворачивается и просто уходит. Из круговорота лихорадочных мыслей Сону выцепляет одну — только бы это был не Ники, потому что знать, что Ники теперь на него абсолютно всё равно, в разы больнее, чем попасть в капкан.
Хруст наста под волчьими лапами стихает, оставляя за собой почти мёртвую тишину, и Сону срывается на жалобный скулёж. Бьётся, вспарывая заляпанный кровью снег, царапает когтями металл в агонической попытке спастись. Почти сразу выдыхается, под равнодушное позвякивание цепи капкана заваливается набок и безвольно утыкается мордой в лапы. Он обречён.
Кажется, лихорадка прогрессирует, и он отключается довольно надолго, потому что, когда он открывает глаза, вокруг уже темно. Мир почему-то плывёт и качается, и Сону по звуку тяжёлых шагов и крепкому хвату зубов на шкирке понимает, что его куда-то несут. Дёргается на пробу, но его конвоир предупреждающе рычит и сжимает челюсти сильнее. Он, очевидно, больше по размеру, и борьба с ним даже в здоровом состоянии была бы абсолютно бесполезной, и Сону позволяет себе снова выпасть из реальности.
В следующий раз вокруг темно, тихо и пахнет фиалками, и Сону начинает казаться, что всё это было просто дурным сном. Он пытается привстать, но лапа вспыхивает болью и предательски подкашивается. Значит, не сон.
— Лежи смирно, хён, — недовольно звучит совсем рядом. Голос низкий и грубоватый, но интонации в нём остались до боли знакомыми, и Сону неверяще выдыхает:
— Ники?!
— Да.
Ники неторопливо поднимается на лапы — оказывается, он всё время спал под боком — и отходит в противоположный конец логова. Приволакивает оттуда колоду с водой, кусок свежего мяса и пучок какой-то травы. Садится неподалёку, смотрит требовательно:
— Ешь.
Спорить нет ни сил, ни желания, и Сону, неуютно ёжась от тяжёлого взгляда на себе, принимается за еду. Надолго его не хватает — ему всё ещё плохо, мир вокруг расплывается, а ноги буквально отказываются его держать, и он, чувствуя себя очень неловко и виновато, укладывается обратно. Непривычно молчаливый Ники оттаскивает всё обратно и снова ложится, свернувшись вокруг него огромным — в несколько раз больше, чем сам Сону — меховым клубком. Это ощущается так невероятно тепло, знакомо и безопасно, что Сону готов скулить от счастья. До тех пор, пока не наталкивается взглядом на побуревшую шерсть на чужих лапах. Встревоженно вскидывается:
— Ники! У тебя кровь!
— Я знаю.
— Что случилось? Ники!
— Капкан твой выкапывал, — наконец неохотно отвечает тот. Устраивается поудобнее, укладывает свою тяжёлую голову на лисью спину:
— Всё нормально. Спи, хён, тебе нужны силы.
Сону невесело усмехается при мысли, что ситуация их знакомства, по сути, повторяется, только со сменёнными ролями.
Несколько следующих дней Ники не отходит от него ни на шаг. Всё также молча согревает своим телом по ночам, пичкает какой-то горькой травой, зализывает больную лапу, проверяет температуру, тычась своим носом в его. Кормит свежей, явно недавно пойманной добычей, и Сону, придя в себя, начинает задаваться вопросом, откуда она берётся, если волк на охоту не ходит. Спрашивать напрямую не решается, потому что Ники до сих пор выглядит отстранённым и не расположенным к общению. Но ответ находится сам собой, когда Сону просыпается от звука голосов на поляне у логова.
— Кролик для тебя и твоей принцессы. Устроит, или что-то опять не так? — с явным намёком на издёвку спрашивает кто-то.
— Устроит. А теперь уходите, — не ведётся на провокацию Ники.
— Слушай, ты, мелкий засра…
— Сонхун! — перебивает третий голос и продолжает уже мягче. — Мы рады, что вы оба наконец в порядке, Ники.
— Так мило с вашей стороны.
— Ты когда-нибудь перестанешь огрызаться?
— Может быть.
— Джей-хён, ты не понимаешь, мы уже должны быть счастливы, что он наконец не умирает от тоски и всё-таки снизошёл до разговора с нами, — снова язвит Сонхун.
— Это
вы решили, что можете лезть в мою жизнь. До свидания, — отрезает Ники и через пару секунд появляется у входа в логово с кроликом в зубах, — хён, ты голоден?
Сону мотает головой. И всё-таки спрашивает, потому что для волчьей иерархии это более чем странно:
— Они серьёзно носят тебе еду?
Ники прислушивается к удаляющимся шагам снаружи и раздражённо дергает ушами:
— Пытаются извиниться.
— За что?
— За то, что выгнали тебя.
В груди что-то щемит. Ники не всё равно. Или, по крайней мере, было не всё равно. От мысли, что он всё-таки выбрал Сону, а не семью, и приятно, и немного не по себе, потому что Сону вообще не уверен, что заслуживает такой преданности. Всё ещё кажется, что Ники может в нём разочароваться, и тогда ему должно быть, куда вернуться. Это будет правильно.
— Не злись на них, Ники. Они правда думали, что так будет лучше, — просит, потому что это действительно так.
Волк сердито фыркает и смотрит пристально:
— А ты? Ты тоже так думал?
— Да. Прости.
— Почему никому вообще не было интересно, что думаю я? — обиженно огрызается Ники, укладываясь в дальнем конце логова, и демонстративно отворачивается. Сону, умилившись с того, что теперь большой и грозный волк дуется совсем как раньше, ковыляет к нему. Мажет хвостом по серому боку, виновато тычется носом в шею:
— Мне долго придётся таскать тебе еду, чтобы ты меня простил, да?
— Не нужна мне твоя еда, — ворчит Ники, но от прикосновений не уворачивается.
— А что нужно?
— Ты мне нужен, глупый хён. Ты ещё не понял?
— Ники, — жалобно скулит Сону, потому что лисы обычно так напрямую не говорят, и, кажется, не любят
так, и для его маленького сердечка это слишком.
— Я уже говорил, что выбрал тебя своей стаей. Но я не держу тебя, захочешь — уйдёшь, когда поправишься.
— Не захочу, — выдавливает Сону сквозь завесу удушающего смущения. — Мне тебя так не хватало.
И вжимается в серый бок крепко, отчаянно, словно пытаясь стать с ним одним целым, чтобы показать, что тоже любит и действительно не уйдёт.
Ники разворачивается, бескомпромиссно, но бережно подгребает его под себя и начинает мокро вылизывать щёки. Хвост молотит по земле так, что они почти сразу начинают чихать от поднявшейся пыли.
— Я не отпущу тебя больше, хён. Я весь лес тогда оббегал. Всё это время так боялся, что с тобой что-то случилось на охоте. А когда Сонхун нашёл тебя… Хён, ты же обещал мне не умирать, а сам почти умер! Не отпущу больше, слышишь?
— Слышу. Не отпускай, — счастливо жмурится Сону под привычную болтовню.
Его стая продолжает поднимать тучи пыли, дурашливо прикусывает за уши и довольно урчит совсем рядом.
