Твои глаза...

У него были пустые глаза. Пустые и сухие. Не плакал Володька. Тонкие пальцы сжимали черное эбонитовое тельце телефонной трубки до белых костяшек, и казалось надави он посильнее - что-нибудь из этого сломается. Либо трубка, либо пальцы. - Забрали... Отрешенно прошептал он. Тараскин сначала не понял, а потом вспомнил. Подкидыш, которого Шарапов с Варей Синичкиной в роддом Грауэрмана отвозил. Ком подкатил к горлу, жалко было до слез этого молодого опера, с голубыми как небо глазами. Коля еле подавил этот противный комок, и сказал с напускной бодростью. - Шарапов, ну ты где застрял? Никакой реакции. Все так же сжимали пальцы трубку телефонного аппарата, смотрели куда-то в пустоту прекрасные глаза... Тараскин подошел, взял руки Володи в свои. Пальцы у того были холодные и влажные. Невольно вспомнилось их первое рукопожатие, крепкие, тонкие пальцы в его руке, слегка смущенная улыбка новенького. После этого Коля все искал возможности ещё раз дотронуться до Шарапова, но, как-то не складывалось уже. Потому что Шарапов был не его. И не Варин. И не свой даже, а Жегловский. Сошлись они - волна и камень как-то совершенно неожиданно и быстро. Глеб наставлял лейтенанта, а сам Володя восхищался им. Эдакие Холмс и Ватсон отечественного производства. Тараскин однажды попробовал об этом Глебу сказать, но сразу же наткнулся на стену из отборной нецензурщины. Шерлока Холмса Жеглов, по-видимому не жаловал… Очень сложно сказать, когда Коля понял, что ревнует. Ревнует Шарапова к Глебу. Но факт остается фактом: с некоторых пор виделся ему в Глебе Георгиевиче некто вроде соперника. Смотрел на эту «сладкую парочку» хмуро. И учащенно забилось его сердце, когда во время допроса заглянул Володя к нему, и тихо сказал: «Тараскин, пошептаться бы…». Пошептаться. Как-то наивно, по-детски от этого «пошептаться» звучала фраза. И не сдержал Тараскин легкой усмешки. Захотелось ответить на вопрос, объяснить попонятней, поинтересней. А он только Жеглова спародировал: «Значитца так…». А Шарапов не заметил. Или заметил, но не придал значения. И в глазах его тогда светилась благодарность. А сейчас в этих же самых глазах — пустота, боль… и губы кривятся. Из последних сил сдерживает лейтенант слезы. Стыдно ему при других плакать. Вот и пытается он Тараскина прогнать: — Ты иди, Коля… я сам потом дойду… Коля только грустно улыбается: — Где я живу-то хоть знаешь? Вопрос риторический. Потому что сразу понятно — не знает. Шарапов же не пророк., а адреса своего Тараскин ему говорил. — Не знаю… иди один… все равно… я здесь переночую… Трясутся руки, еще держа телефонную трубку, прячет Володя глаза. Плачет. Коля вдруг впал в ступор: что говорить? как поступать? Столько слов и фраз для усплкоения он знал, и на свидетелях да подозреваемых они работали. А когда вот так вот, друг твой, близкий в какой-то степени человек плачет, то остро осознаешь — эти слова пустые, лишние… захотелось внезапно помирить их с Жегловым. Тараскин даже сам удивился: всегда мечтал с Шараповым сблизиться, а тут, получается, сам себя от него отдаляет? Но, глядя на бледное лицо, в мокрых дорожках он понял, что неважна сейчас его глупая ревность. Пусть Глеб с Володей как хотят дружат, что хотят делают. В конце-концов лейтенант к Глебу искренне привязался, и потерять его Володе будет больнее, чем Коле — самого Володю. Коля-то ничего. Пусть снова будет эта ревность и нелюбовь к Жеглову. Пусть. Главное, что у Шарапова все будет хорошо.