О языках.

Больше всего Саша любил, когда Михаил Юрьевич говорил на французском и на саксонском. На французском красивый голос учителя подчеркивался, но что-то типа грозного «Vous m'écoutez?» над ухом знатно пугало. Но французский учитель использовал больше для уроков истории. Немецкий можно было любить за то, как из-за изменения тона милая молочница превращалась в грозного главнокомандующего. Сначала Михаил Юрьевич мог сказать «Das war früher…» почти мечтательным голосом, а потом грозное «Nicht wie jetzt!». Скакать между языками Михаил Юрьевич любил, во-первых хорошая практика для его подопечного, а во-вторых, переходя на другие языки, он заставлял мозг работать усерднее, ведь если Московский переходит на другие языки вне уроков по этим самым языкам — Саша в чем-то ошибся. И крупно. Исключение составлял этот же самый саксонский и китайский — на немецком тот ругал его редко, хотя это было самым действенным методом, а китайский давался Саше так плохо, что Москва просто принаровился говорить о тех вещах, которые Романову знать необязательно. А если и поймет — умница. Если то, что реально знать не полагалось, его просто из комнаты спровадить можно было. Однажды случилось немыслимое: Саша подрался. С Юрой. Что уже что-то объясняло. Над ними двумя стояли недовольные Данис и Михаил Юрьевич. — 天啊, — вырывается у Московского. — Wie ist das überhaupt passiert? У Саши и звука не вырывается, а что ему говорить? То, что они не поделили, кто прав: Михаил Юрьевич в своей политике или Данис, пытающийся своему народу жизнь дать? — Ты же понимаешь, какими проблемами нам это грозит? — Агидель глаза рукой закрывает и вздыхает. Злиться на брата сил нет, но зная Московского — им без цензуры пиздец, натуральный такой. Юра тоже молчит и глаза отводит. — Так, ладно, — возвращается от молитв Богу о терпении Москва. — Мы просто забудем этот случай, оба извинились перед друг другом и чтобы я больше ни взгляда неправильного в сторону друг друга не видел. Уфа бровь вздергивает, но молчит, не желая спугнуть благосклонность Москвы, а Татищев и Романов, переглянувшись, тут же роняют: — Извини. — Alexander, wenn das noch einmal passiert, werde ich dich auspeitschen, грозно звучит Михаил Юрьевич и разворачивается, жестом подзывая за собой. — Verstanden, — бормочет Саша и идёт за ним. — Уның кәйефе яҡшы, — когда столицы скрываются из виду, бормочет Данис. — Һиңә бәхет йылмайҙы. Әммә бындай хәл ҡабатланмаһын өсөн. — Эйе, — тихо отзывается Татищев.