Псевдореминисценции

— Бред, — бормотал Джисон, сжимая костлявыми руками светлые пряди отросших волос. — Разве такое может быть? — Выходит, что может, — с недоверчивым шепотом вырвалось эхо попытки Минхо осознать невероятное. Слова его были лишены всякого смысла, они все перевернули с ног на голову, и это выглядело слишком неестественно, как пушистое облако под потолком. — Я потерял ее след на тысяча девятьсот двенадцатом году, — устало выдохнул Минхо, удобнее устраиваясь на подушке. — Точнее, в тысяча девятьсот двенадцатом она приехала в Дейтон, прожила там больше двадцати лет, а потом еще куча других городов по стране. В восемьдесят третьем она была владелицей этого дома, — он обвел рукой воздух. — Она его и построила. — Ей должно быть… Сколько? Точно не чуть больше тридцати. Минхо тяжело вздохнул. Это вывернуло его мир наизнанку. Не то, чтобы рассказ Джисона и беспрекословная вера в его слова не сделали это несколько часов назад, но вся эта история окончательно и бесповоротно разрушила его видение. — Смотри, — протянул он телефон Джисону. На фото газета. Она выглядела старой и потрепанной, уголки страниц пожелтели. Но среди черных и белых пикселей Минхо разглядел копну кудрявых волос, миловидное лицо и коварный взгляд. И стоило Джисону их увидеть, распознать когда-то хорошую подругу, как руки его дрогнули, роняя гаджет на одеяло. — Безумие, — прошептал он. — Она живет здесь сорок лет и никто не озадачился ее видом? — Думаю, она вернулась недавно. Но утверждать не буду браться, — Минхо устало зевнул. Это казалось маловероятным, но все, что он говорил, было правдой. Он видел ее своими глазами в городском архиве, закопанную в тонны пыли, схороненную в сотнях тысяч страниц газет. Усталость стекала липким густым слоем с него, капая на пол. — В этом может что-то быть. Но как оно связано со мной? — Я не могу этого знать, родной, но завтра я схожу к Байронам, — тихо сказал Минхо. — Ночи дождусь и схожу. — А я? Хочешь оставить меня одного в этом чертовом доме, что выдаивает из меня жизнь? — Эй, остынь, Сон-а. Я возьму тебя, тише, — Минхо приподнялся на локтях. Он нашел в глазах мужа ужас, от которого стыла кровь. Свой же страх за его жизнь он не показывал, старательно уберегая его от сторонней жалости. И это разъедало Минхо изнутри, как и собственное бездействие все то время, что Джисон, страдая, пытался жить спокойной жизнью, пытался не обременять и лгал, растворяясь на глазах. — Иди сюда, — вытянул он руку, пуская того к себе на грудь. И Джисон, неловко карабкаясь, вжался мягкой щекой в него и облегченно всхлипнул. — Она лгунья и чудовище, — бормотал Джисон, хватаясь за его тело. — Она поплатится за то, что сунулась к тебе. Время убивать оказалось сложнее, чем думалось. Минхо не мог уснуть, последовав примеру мужа. Он слушал его тихое дыхание, слабое биение сердца и тиканье часов. Он хотел сорвать чертовы цифры с циферблата и наблюдать, как часовая стрелка в воздухе парит и тикает в последний раз перед сном. Минхо хотел задушить секунды. Он провожал минуты часами, и почти не возражал против этого. А еще он не осмеливался взглянуть на Джисона, что тяжело дышал совсем рядом. Минхо вдруг начал сомневаться в своем рассудке, но руки мужа, усыпанные чертовыми образованиями, заставляли цепляться за любую надежду. Как и недавно найденая информация. Все это было очень сложно. Чертова кудрявая сучка никогда ему не нравилась. Он не мог понять, что Джисон нашел в ее тупой болтовне, захламляющей мозг. Каждый раз, стоило ей навестить мужа, Минхо хотелось сбежать, последовав за Маым. И сейчас вина отводила взгляд от него, улыбалась, мучала. А Минхо кричать хотелось. В воздух, в кулаки, в лицо хитрой суке. От бессилия и злости. — Прости меня, — шептал он в темноту, сладко перебирая волосы Джисона. — Я так виноват. Рука Джисона нежно обвила его талию. Его губы причмокнули рядом с ухом, и Минхо ощутил, что тает, словно кусочек теплого сливочного масла на раскаленной сковороде. Он растворялся в объятиях мужа, желая насладиться каждой секундой этого момента. Минхо позволил своим глазам закрыться. Всего на мгновение. Пригвожденный к мягкому матрасу тысячами гневных мыслей, вновь охваченный ужасом при виде того, что сделала Делаида с прекрасными руками Джисона, Минхо смотрел на них. Они будут служить постоянным напоминанием о том, что произошло в стенах дома, что должен был стать их крепостью. Ком размером с кулак встал в горле. Хотелось зареветь, хотелось забрать ту боль, что мешала Джисону жить нормально. Щеки Минхо пылали. Он изучал замысловатый узор на выбранных мужем шторах и ждал, когда Джисон откроет глаза, выспавшись. Он поднял взгляд на окно: зимняя ночная темнота сочилась через щели в рассохшихся рамах. Минхо вжался затылком в подушку. Но темнота лишь насмешливо продолжила всматриваться в его лицо. Ее цепкие пальцы с острыми безобразными костями не позволяли Минхо вырваться из хватки. Она опасно близко нависла над его лицом, и он не мог вдохнуть. Но смело вглядывался в нее в ответ. Он лгал ей сквозь стиснутые зубы, охваченный яростью, отчаянием и страхом. А перед рассветом, когда тьма бездонным чаном кислоты впиталась в его кожу, Минхо пообещал, что станет животным, опасным хищником, что одним движением вскроет глотку каждому, кто осмелится подобраться к его мужу. Проснувшись, Джисон попросил помочь ему добраться до ванной. И Минхо, словно и не было тех недель мучений, словно опасность не подобралась к ним близко, взял легкое, словно пух, тело мужа на руки и спустил на первый этаж. Он смеялся и всеми силами старался поднять настроение Джисона, устраивая подробный смотр его повреждениям. Его глаза внимательно скользили по телу, что было мягким и привлекательным когда-то, и вдруг острое желание вырвать хребет рыжей суке импульсами отдалось на кончиках пальцев. — Не смотри, — сказал Минхо, когда глаза Джисона наполнились влагой от вида паскудных вензелей. — Я вынесу его отсюда. — Мне так страшно смотреть на пустоту своих глаз, — признался Джисон, не повинуясь просьбе мужа. — Каждый раз, когда я встречаюсь со своим отражением, там стоит совсем другой человек, но в то же время, это я сам. Нижняя губа Джисона дрожала, и Минхо не нашел сил контролировать зубы, что крепко сжались. Он не мог их разжать. Он приподнялся и заслонил собой обзор Джисону. — Эй, посмотри на мои глаза, — предложил он мужу. — Там чуть меньше, чем пусто, ха-ха. И тебе не нужно подчиняться зову этой мерзости. Тот лишь слабо попытался засмеяться, словно забыл, как правильно это делать. Минхо медленно поднялся, охваченный яростью, хотя ноги подкашивались от желания разбить начищенное до блеска стекло. Пальцы схватились за теплое обрамление. Минхо показалось, что он почувствовал пульсацию. Едва ли не пыхтя он вынес наводящую ужас штуковину в коридор, и оставил у входной двери, накинув шарф. Хотелось крепко сжать кулак и двинуть им навстречу зеркалу, ощутить, как кожа на костяшках лопается, как с треском распадается цельное стекло на сотни мелких осколков. Но его порыв мог сказаться на Джисоне. Минхо вдруг вспомнил, как руки мужа сладко касались его тела, как губы его были так близко к его собственным, а запах его кожи, господь, какой же блаженный тот аромат, заставил его сердце бешено колотиться, словно оно хотело вырваться наружу, задыхаясь под литрами крови и вины, в которых тонуло. — Все хорошо? — спросил Минхо, заглядывая в ванную. Джисон сидел в воде, обняв изуродованными руками острые коленки. Он смотрел на свое отражение и плакал. Минхо тихонько сел рядом. Он опустил руку на кожу спины мужа, ладонью ощущая острые позвонки, плотно обтянутые бледной кожей, что когда-то манила карамельным блеском. Минхо будто слышал кости Джисона. Они холодные и твердые, словно лед, стучали друг о друга, пронизывая болью его душу. С опаской ожидая ответа, он смотрел на губы Джисона, рассматривал их очертания, следил за каплями воды, скользящими по изгибам его шеи. — Да, — сказал тот, едва шевеля онемевшими губами. Минхо пытался отличить правду от лжи, но слово обвилось вокруг его горла. Джисон лгал. Снова. — Хорошо, — согласился Минхо. — Я принесу таблетки, что оставил Вэбб. Джисон кивнул, обращая тусклые глаза. Он измученно улыбнулся, и сердце Минхо снова принялось захлебываться. Он знал мужа наизусть. Его легкие разбивались на осколки, а глаза горели от невыплаканных слез, пока он агрессивно шел в кухню за пузырьком, но он не мог показать свою слабость перед Джисоном. Не в этот момент, когда ему нужна была поддержка, а не совместное падение в уныние. Минхо чувствовал себя виноватым и беспомощным, его охватывали ужас и жгучая обида. Внутри него бушевал пожар из растоптанных надежд. Ему хотелось уничтожить Делаиду, хотелось заставить ее испытать такую же боль, какую попробовал Джисон. Сука будет страдать за свои поступки. — Запей, — протянул он стакан воды Джисону. Минхо с трудом подавил отвращение, что наполнило его рот горечью. Он всей душой хотел, чтобы внешний облик Делаиды отражал ее порочное, черное нутро, не смея морочить голову, потому как острые лопатки и торчащий позвоночник Джисона вызывали в Минхо ощущение, будто он — одна из тех засохших веток на мертвом дереве. Пришлось бороться с желанием пойти и сломать шею суке прямо сейчас. — Я могу помочь? — спросил Минхо сиплым голосом, граничащим с шепотом. — Да, — коротко кивнул Джисон. — Помоги мне помыться. Ощущая себя сдутым шариком, Минхо медленно опустился на пол, чувствуя себя потерянным и опустошенным. В его сердце билась ненависть вперемешку с бесконечной любовью, пока он водил мочалкой по выпирающим ребрам, тяжело вздымающимся под вздохами, что казались болезненными. — Вода не горячая? — Нет, мой хороший, — ответил Джисон. На его щеках проступил едва ли заметный румянец. От этого в груди Минхо зацвели яркие бархатцы. — Хорошо, — Минхо улыбнулся, оставляя легкий поцелуй на мокром плече. — Можешь встать? — Эм… — Джисон попытался подняться, держась дрожащими руками за бортики, но ноги его предательски слабели. — Иди сюда, — Минхо решительно сделал шаг в ванну, оставляя носки и штаны напитываться мыльной водой. Он одной рукой поднял Джисона и прижал к себе, позволил ему уткнуться лбом в свое плечо, пока второй держал лейку, смывая пену с трепещущего тела. Капли стекали по его обнаженной груди, а глаза казались бездной, в которую Минхо готов был отчаянно окунуться, лишь бы стать ее частью. Джисон неотрывно смотрел в окно, пока Минхо помешивал лапшу в кипящей воде. За стеклом все было серое. И словно дом изменил оттенок после случившегося. Он пилил взглядом осунувшиеся плечи и стойко пытался не расплакаться. Едва ли Джисон согласился поесть, жалуясь на тошноту, но его неуверенный кивок в конце бесконечных уговоров заставил Минхо почти воскликнуть от облегчения. — О чем ты думаешь? — спросил он писклявым голосом. Отвратительный ком вернулся. — Сегодня ветер сильный, — ответил Джисон. Казалось, что он находил странное утешение, уверовав, что те завывающие порывы случались лишь для него. — Он злится, зверствует. Он перенял твое настроение. — Эй, я не злюсь, — чуть мягче ответил Минхо. Джисон обернулся, чтобы смерить взглядом, полным недоверия. И взгляд этот наживую вытащил все его органы и разложил на полу. — Ладно, я злюсь. — Я тоже, если признаться. На себя. Как я мог быть таким наивным? — Сон-а, не думай об этом. На твоем месте мог быть любой. И страшно представить, сколько их вообще было. Но ей придется костью подавиться. Джисон принялся полушепотом рассказывать о тумане, что встречал его каждое утро и трепетал от разрешения обнять лодыжки, о ветре, сильном и заботливом, что кружил мертвые листья в странных танцах, не позволяя Джисону унывать. Минхо с завораживающим интересом слушал голос мужа, раскладывая лапшу по тарелкам, с нежной улыбкой смотрел на его руки, что подносили вилку ко рту, и губки, выдувающие воздух на горячие макароны. — Я горжусь тобой, — сказал ему Минхо. Джисон удивленно поднял брови. — За что? Я просто размазал ее по тарелке. — Перестань, я же видел, — снисходительно улыбнулся он мужу. — Будешь чай? — Зеленый, — кивнул Джисон. Прежде, чем вечер накрыл город темнотой, пролетела сотня тысяч секунд. И каждая из них казалась бесконечностью. Пока Джисон с интересом смотрел телешоу, Минхо пилил взглядом окно, с нетерпением ожидая наступления сумерек. Джисон осоловело хлопал глазками, наслаждаясь поглаживаниями мужа. И Минхо думал, что душа его была похожа на поле космей, расцветающих под стеклянным куполом и стремящихся к жизни легкими частыми трепетаниями лепестков, будто среди них гулял юный ветер. Минхо был напряжен, мышцы его рук бугрились в попытке сохранить мягкость и нежность касаний на фарфоровой коже. На деле он хотел что-нибудь разбить. Сжать в руке до треска, пока острые концы осколков не вопьются в нежную кожу, пока из ран не будет идти горячая кровь и разбиваться о пол. Руки Джисона нежно касались тела мужа, а взгляд его приковался к глазам. Сердце Минхо билось быстро, словно напуганное, мысли же стремительно проносились в голове. Все горело: щеки, руки, живот. Волны чувств накрывали его, словно освежающий ливень, и Минхо ощущал только тепло тела Джисона, прижатого к его собственному. Минхо притянул его к себе и посмотрел, не имея сил оторвать глаз. Пламя обжигало, внутри бушевал пожар. Джисон смотрел так, будто старался запомнить каждую черту его лица, будто видел его в последний раз. Словно хотел утонуть в бездонной темноте его карих глаз. Минхо хотел одарить поцелуем каждый несильный стук его сердца. Джисон взял его за руки, прижал их к своему лицу, и Минхо осознал, что никогда прежде не испытывал такого восхитительного момента близости. Он вдруг ощутил, что плакал, когда его влажные глаза, дрожа, закрылись. Он склонил свою голову, словно котенок прильнул к горячей ладони. Джисон жался к нему, и тот восхищался мощью, волшебством, красотой этого жеста. Дыхание Минхо было тяжелее, чем дыхание Джисона. Его сухие губы едва коснулись шеи мужа, и Минхо задохнулся, цепляясь за его руки. Тот ласкал, дарил успокоение, и он превратился в бурю эмоций, не зная, когда же сознание вынырнет из дремучей темноты. Губы Джисона попробовали ямочки у основания шеи, мягко касаясь. Он поднял голову и посмотрел в глаза Минхо, когда взял его лицо в свои ладони, и румянец смущения вспыхнул на его щеках. Все внутри него замерло. Минхо смотрел на мужа, чувствуя себя оголенным проводом, наполненным жизнью и светом, и чувствовал жар и холод одновременно, а сердце его принялось неровно биться. В объятиях Джисона Минхо дрожал. Его рот открывался, но слова не слетали с языка. Джисон улыбнулся, и казалось, будто кости в теле Минхо растворились. Его голова закружилась, словно он сошел с аттракциона. Сделав глубокий вдох, Джисон закрыл глаза и провел пальцами по груди мужа. Он будто набрался смелости и задал самый пугающий Минхо вопрос: — Что, если я умру? — спросил Джисон, и отвратный вкус слов горечью отозвался на губах Минхо. Ярость и неистовство охватили его, и мощный вихрь гнева почти поднял его в воздух. Внутри вскипела слепая злость, переполнило отвращение. Страх, затаившийся в сердце, сжал его настолько сильно, что противной пульсацией стал сотрясать тело. — Никогда, — пообещал Минхо, сглотнув ком неприятных чувств. — Ты будешь жить. Минхо крепче сжал руки вокруг тела мужа и повторил его имя — сначала тихо, затем чуть громче. Он сам не понимал, почему пылал, ощущая его слезы, пропитывающие футболку на своей коже. Он хотел что-то сказать, но внезапно потерял дар речи. Нос Минхо касался носа Джисона. Их губы разделяло лишь дыхание. Взгляд мужа жадно изучал его, и Минхо стал текучей водой. Он ощутил его аромат: легкий лавандовый и приятный сладковатый запах его тела. — Мы можем идти? — спросил Джисон тихонько, словно боялся, что его могут услышать стены, отчаянно скрипящие под натиском ветра, что гневался наравне с Минхо. — Да, — на выдохе произнес Минхо, потираясь щекой о ладонь. Слезы на скулах высыхали. Он притянул мужа к себе, вдыхая аромат его пшеничных волос, поцеловал его в макушку, обещая защиту. Джисон обхватил его своими тонкими ручками, вжимаясь носом в грудь, он дарил ощущение, которого Минхо никогда прежде не испытывал. Он чувствовал себя чем-то большим, нежели беспомощным человеком. Луна и звезды сливались воедино, когда теплое дыхание Джисона щекотало грудь. И это почти помогло забыть о том всеобъемлющем страхе, что Минхо испытывал весь день, дожидаясь возможности покинуть дом. — Я помогу тебе. Джисон обнял себя руками и позволил Минхо подхватить свое тело. Как и позволил надеть на себя теплый свитер, пальто и ботинки. Они уходили через заднюю дверь, и ветер, воинственно ворвавшийся в дом, сорвал шарф с отвратительного зеркала, обнажая хищное женское лицо, чьи глаза сияли злостью, а пальцы держали истекающий кровью шматок кожи, перевязанный прядью кудрявых волос.