Кинжал под твоим ребром

В конце концов, великая игра сводится к последней битве – один на один. Рыцари и плуты, бродяги и обманщики, лорды, леди и крестьяне усеивают костьми земли Вестероса, просторы Эссоса, солёные воды и снежные пустыни. Колесо продолжает вращаться; восход над бухтой разливается рубиновыми всполохами, предрекая хаос и смерть. Вязкие бордовые реки омывают мир и плещутся у ног единственных, кто выстоял в Песни Льда и Пламени… только для того, чтобы скрестить клинки друг с другом. Ибо Железный Трон принимает лишь завоевателя, перед кем всё живое и мёртвое преклонит колено, а тот, кто воспротивится, будет предан огню. Дейенерис известны правила; она выучила их, чтобы переписать однажды. Кровавые реки она видит, как наяву: с факелами, пылающими вдоль берега, кормящими алые течения тьмой и пламенем. Те бурлят горным потоком, шипят стонами и воплями призраков. Она узнаёт многие голоса. Но не останавливается, идёт вброд, не страшась замарать девичьи одеяния, те самые, в которых брат выдал её за кхала Дрого, ведь Песнь никогда не смолкает – разве что затихает на время, пока мир совершает очередной поворот. Пока на игральной доске обновляются фигуры, и чёрно-белые квадраты занимают коварные и благородные, отчаянные и вдохновлённые, влюблённые и одинокие… Дейенерис Таргариен восходит на Железный Трон, и ни один из тысячи мечей не смеет ранить её. Исполинский чёрный дракон взбирается на пик Красного Замка, и рёв, древний, как сама луна, разносится над столицей. Тирион Ланнистер тихо и быстро – милосердно – убивает Серсею, томящуюся в тюремной камере, а Джон Сноу изгоняет себя на север, блюсти союз с Вольным народом. На площади собирается толпа из жителей Королевской Гавани, Безупречных и дотракийцев – толпа, которую прежде сочли бы невозможной, – и Дейенерис встречает её в строгом светлом платье. Воплощение грёз о владыке с твёрдой, но не алчной до крови рукой. Тирион стоит по её правое плечо, Серый Червь – по левое. И никто, кроме них и её кровных всадников, не знает, отчего её серебряные локоны заплетены в десятки кос. Однако война не заканчивается. Война никогда не заканчивается – неважно, какой стороной падёт монета или же останется балансировать на ребре. Тирион предупреждал: здесь её не назовут Матерью. Она могла пригреть на груди драконов, но Вестерос не отдастся так просто – его нужно взять. Ужас он понимает лучше ласки, наказание – лучше спасения. Под свинцовыми небесами, исторгающими промозглые дожди, среди утопающих в грязи холмов каждый пёс носит ошейник, и каждый ждёт доброго хозяина. Но хозяева злы, и псы беспощадно разрывают того, кто кажется им слабым – а доброту они принимают за слабость всегда. Неудивительно, что первой восстаёт Санса Старк. И старые боги, и новые обращают на них взор, требуя поединка между повелительницей драконов, жаждущей забрать то, что принадлежит ей по праву – и лютоволчицей, вспоенной львиным ядом, объединившей Север под знамёнами своего отца. Дейенерис доверяет Тириону – по крайней мере, пока не научится смотреть на Семь Королевств изнутри; пока не отпустит лимонные деревья, женщин со смуглыми обнажёнными плечами и соблазнительные ароматы специй на базарах. Привыкшая к свету, цвету и шуму, в Вестеросе она чувствует себя ослеплённой, и лишь поэтому недооценивает врага. Тирион объясняет: они все – псы, и их поводок нужно хорошенько потянуть, напомнив, кому они принадлежат; а затем скормить мясо с рук, чтобы служили преданнее, думая, что сами этого хотят. Санса Старк столь прекрасна, что кажется высеченной из чардрева, с его белой корой и багряными листьями; Дейенерис украла бы её верхом на драконе, подобно вероломным принцам-Таргариенам из поэм менестрелей. Затем, нелепо – что её волосы похожи на огонь, о который могла бы обжечься даже Неопалимая. Её красота не нежна и не обманчива: Леди Винтерфелла закована в платье и плащ, словно в доспехи, а её длинные пальцы достаточно сильны, чтобы выдавить жизнь из чужого горла. И всё же, она женщина – женщина из Вестероса, – и Дейенерис допускает ошибку, тем более непростительную, что многие совершали её с ней самой. Псы, нашёптывает Тирион, и именно это она видит в Сансе: гордую, но истерзанную собаку, которой причинили слишком много боли. И наивно надеется: если отогреть её, она покорится сама. Все всегда покорялись. Кхаласар, Астапор, Юнкай, Миэрин. Она знала власть, какую имела над теми, к кому прикасалась; знала, что растопила бы любое сердце. Кроме сердца Сансы Старк, свирепого, словно ветра, налетающие из-за разрушенной стены. Холодного, точно остывшие угли, потухший очаг, опустевший дом. Джон рассказывал о надменной девчонке; вспоминал, как смешно та кривила губы, когда была чем-то недовольна, и как её капризный голос разносился по коридорам: «Арья! Арья!» – стоило младшей сестре спутать косы её кукол или плюнуть ей в суп. Дейенерис любила его истории о семье – её собственное прошлое звучало куда печальнее. Даже после всего, что постигло род Старков, после воссоединения в замке Ночного Дозора, он продолжал видеть хрупкую, тонкокостную пташку, играющую на арфе – вздорную, но милую сестру, ревнивую жестокость которой простил уже давно. Однако во внутреннем дворе Винтерфелла их встречает волчица – со взглядом острым и почти таким же мёртвым, как у её брата-ясновидца. Её рот кажется сомкнутой пастью – будто за узкими, резко очерченными губами прячутся загнутые клыки, а глубже, в гортани, клокочет нечто жадное, карминно-влажное. Её голос не низкий, но вкрадчивый, немного сиплый; каждое слово на её языке – тяжёлое, словно камень, падающий в тёмное озеро, пускающий круги по воде, навеки оставляющий что-то на дне. Так говорят те, кто умеет вести великую игру. Кто заживо скармливает врагов оголодавшим псам; кто каждую битву ведёт в уме, мыслью пролетая от Винтерфелла до Дорна, от Ланниспорта до Кварта, от Летних Островов до Нефритового моря. «Она не та, кого он знал прежде, – понимает Дейенерис. – Не после того, что она сделала – не после того, что сделали с ней». Продали. Предали. Осквернили ударами и насильной близостью. Втоптали в грязь, унизили, превратили в безвольную пешку – едва не забрали даже собственное имя. У Дейенерис всегда оставался её герб; всё в ней кричало о драконьем наследии, текущем в её венах. Санса же сражалась за то, чтобы остаться Старк. Дочерью Старк, сестрой Старк, леди Старк. Не Ланнистер. Не Болтон. Не всем тем, кому её отдали, не спросив согласия; не всем тем, кого она сожрала. Тирион предупреждал её о таких, как она; об измученных, готовых насмерть биться за то малое, что у них осталось. Санса быстро становится её врагом, первой среди Лордов и Леди, что бросила вызов Дому Дракона, и Дейенерис следовало бы уничтожить её, подавить восстание, воспитывая в новых подданных ужас и трепет. Если не будет любви – будет страх. Но вопреки здравому смыслу, Дейенерис почти счастлива, что ей противостоит именно Рыжая Волчица из Винтерфелла – соперница, которую непросто одолеть. Кто-то, заслуживший не только уважение, но почти восхищение. И желание. Люди не привыкают к драконам. Не по-настоящему. В первый раз, когда исполинский змей с рёвом парит над их головами, будто вот-вот хлестнёт шипастым хвостом, все прижимаются к земле. Во второй раз кто-то удерживается на ногах, на третий многим удаётся облачить себя в броню благородства, притвориться, будто дракон – лишь зверь. Дейенерис помнит и чтит тех, кто не позволил страху возобладать над собой: Рэндилла и Дикона Тарли, не опустившихся на колени перед разверзнутой глоткой Дрогона, Миссандею, улыбавшуюся Рейгалю, скользящему над ступенями пирамиды... Однако ничей дух, даже самый несгибаемый, не смирялся с драконами – с чистой, совершенной магией, вернувшейся в мир. Драконы были стихией, дикостью и властью, перед которыми человек не мог быть безмятежен; и каждый восторгался – каждый склонялся. С любовью ли, с ненавистью ли. Санса Старк же стояла на крепостной стене, сомкнув руки в плотных перчатках на животе, и смотрела на Дрогона, кружащегося на горизонте, так, будто сама спустила бы тетиву Скорпиона. Так, будто Дейенерис Таргариен и её чудовищные дети были лишь очередной преградой на пути – будто, закрыв глаза, она раскидывала крылья над Вестеросом, и Семь Королевств простирались перед ней, как поля на доске, и она тасовала фигуры, пока королева в волчьей мантии не собьёт дракона с Королевской Гавани. Словно она прошла сквозь огонь и осталась невредимой; продралась сквозь терновые заросли, и отныне ничего не чувствует сквозь тонкие белые шрамы. Маленькие пташки Вариса доносят: каждое утро, задолго до рассвета, она обходит замок, кивая дозорным, обмениваясь словом с кухарками и горничными; пересекает внутренний двор, поднимается к башням. Вожак стаи, Леди Севера. Дейенерис хотела бы знать, спит ли Рыжая Волчица тоже как волк – прерывисто, взвиваясь от едва слышимого звука, сверкая в темноту штормовым взором. Укрывает ли своих любовниц собой, сторожа их спину, прикусывает ли их плечи и загривок, обещая защищать и лелеять взамен на расплавленную покорность. Дейенерис хотела бы выяснить, кто из них сильнее, злее, голоднее – и как холодна кожа Сансы, если кончиками пальцев провести между её лопаток, пока они сплетаются под шкурами, подле потрескивающего, пышущего жаром камина. Санса восстаёт против неё, храбро и твёрдо, и Дейенерис гадает, что будет, если подойти к ней и мягко намотать на ладонь прядь длинных рыжих волос. Не дёргая – позволяя коснуться себя, как провести рукой над танцующей свечой. Разомкнёт ли она губы, вздохнёт ли или укусит, обнимет или оттолкнёт. Преклонит ли колени. Санса мечтает убить её – не то чтобы это чья-то тайна, – и Дейнерис пытается представить, каково лелеять её кинжал у себя под рёбрами. – Возможно, – шепчет Тирион, когда они сидят в пустом тронном зале, у подножья Тысячи Мечей, как когда-то давно, в прошлой жизни, под беспощадным солнцем Эссоса, – было бы мудро позволить лютоволкам стеречь границы. Их не приручить, но если дать им кого-то, на кого они могли бы охотиться... Символ десницы отблёскивает бронзой на его груди. Дейенерис думает о том, каково было бы быть кинжалом в боку Сансы Старк; внутри неё, меж её костей, вгрызаясь в её плоть, глубже, чем кто бы то ни было. Больнее, чем Рамси, Джоффри и Мизинец; слаще, чем Маргери и Шая. Тирион любит её. Не так, как раньше, когда она бродила среди южных садов, словно призрак, печальная и растерянная, отведавшая горечи потерь, но не утратившая веры. Просто девчонка, ребёнок, угодивший в сети. Отныне Тирион любит её иначе; и немного боится. Точно так же он наблюдает за драконами, резвящимися под облаками. – Я отправлюсь в Винтерфелл лично, – говорит Дейенерис так же, шёпотом. – Песни Льда и Пламени пора умолкнуть, хотя бы ненадолго. Я найду, что ей предложить.