Не смей умирать

— Знаешь, моё тело, вообще-то, заменить можно… В голове совсем другое, но с языка соскальзывает мягкое, уже переваренное. Не совсем проблема преобразователя речи, скорее психологическая. Про себя Бутхилл прошёл все стадии принятия: от отчаяния до паники и по кругу, раз за разом, пока Аргенти не проснулся. Перед глазами, всё та же картина — бездыханное тело, ярким алым пятном распластанное по земле, как содранный с крепления штандарт, растоптанный и пронзённый острием копья бестолковых конников. — А тебя — нет. Рейнджер занял себя единственным делом, которое могло успокоить зачавшийся в механике тремор — битый час чистил ящик яблок, пихая кислые дольки в уже приободрившегося Аргенти. Он, то ли из вежливости, то ли из сострадания, всё, протянутое ему, съедал, несмотря на большую любовь к сладким и сочным фруктам. Устоявшийся в комнате хруст всё никак не унимался и вместе с этим всё набирал обороты голос Бутхилла. — Нет, я понимаю, вступиться за прекрасную даму или как это там у вас называется, но я то! Я и сам, твою милашку, за себя постоять могу! Надо было тебе под пули лезть! — он с пущей злостью нажал на нож и тот упёрся в металлическую ладонь, прорезав яблоко насквозь. Ни крови, ни боли, только тихий лязг, аккомпанирующий непрекращающейся брани, гулам отдалённой паники. — Это мой долг, душа моя. Не сомневаюсь, что ты сделал бы тоже самое и для меня… — А вот и нет! — он прервался только для того, чтобы обжечь Аргенти злым, колким взглядом, — оставил бы тебя, где лежал, да и всё! Зато знал бы, как лезть под руку… Рыцарь совсем не злился, наоборот, мужественно принимал всё сказанное, проглатывая горечь. Бутхилл не так очевидно выражал свою непоколебимую чувственность и верность, так что такие моменты можно было считать чем-то сакральным, как раскрытие души под лампами хирургического кабинета. Только вот у рыцаря медицинского образования не было и лез он голыми руками, пачкаясь в подобие крови по самые локти, обжигаясь о бесчисленные механизмы внутри грудного комплекса. — Прости меня. Я не хотел заставлять тебя волноваться, — Аргенти опустил стыдливо голову и волосы, взметнувшиеся вслед движению, прикрыли бледное лицо без намёка на проблеск былой живости и румяности. — А вот не надо тут твои “прости меня”! Головой нужно было думать, милашка! — очередные яблочные дольки без кожуры отправились на блюдце, — ешь давай или в глотку запихаю. Но Аргенти и пальцем не повёл, только застыл, как фарфоровая кукла с потрескавшимся от грубости плечом, смотря на простыню с виднеющимися разводами его крови. Мысли плодились и гудели в висках, как бесчисленный Рой. Раны не такие страшные, какими их делал Бутхилл — одно пулевое навылет, со свистом пронзившее доспехи в районе плеча, да пара синяков, мелких царапин. Отделался он только лёгким испугом рейнджера, нападавшие же заплатили за это кровью. Аргенти давно хотел добавить, что бывало и хуже, но не решался. Рейнджер выскреб из глубин своего металлического нутра всю оставшуюся человечность, чтобы слова сложились правильно. — Послушай. Посмотри на меня, — Бутхилл коснулся его уже трепетнее, боясь ненароком раздавить, и голос заметно потеплел, только глаза всё никак не утихали, — посмотри на мои руки, Аргенти. Он протянул ладони к его лицу и, подцепив алый локон, заправил за ухо, скользнул к щекам, стараясь не прищемить кожу стыками металла на пальцах. Повернул к себе, не заставляя, но искренне упрашивая того взглянуть. Глаза рыцаря, налившиеся усталостью после тяжелого сна, будто грузом легли на плечи. — Видишь? Искусственные. При желании такие на любой помойке найти можно. И взгляни на себя. Холодный металл приятно прилегал к коже, ощущались фактурные неровности и тёплые полимерные прослойки, почти чувствовалось приятным покалыванием текущее по ним электричество. Бутхилл коснулся его ладони и повернул её, пальцами разглаживая складки и шершавые, не ощущаемые для него, мозоли, фактурные, постоянные, как шрамы. Оскомина горчила на корне языка, растекалась по нёбу. — Тёплые. Живые. Вторых таких мы не найдём. Ты понимаешь меня? Аргенти наконец улыбнулся. Вяло так, устало, и опрокинул тяжёлую голову на плечо Бутхилла, стараясь унять писк в ушах. В отличие от рейнджера, рыцарь всегда находил, что сказать. — Твоё тело так же сложно заменить, как моё, чтобы ты не говорил. Всё, данное нам, создано божественным повелением Красоты. И даже если ты думаешь, что твоё тело — проклятие, для меня оно прекрасно. Потому мой рыцарский долг — защищать его, как и любое сотворение Идриллы. Слова легли тяжелее, чем должны были, прорвали зябь неустойчивого беспокойства. Нависшая тишина сдавливала грудь, пусть и металлическую, как под высоким давлением — монометр потрескался бы. Бутхилл не знал, что ответить, только ладонь рыцаря увереннее сжал. — Не смей умирать.