Ты просыпаешься

На тыльной стороне твоей ладони вздуваются две красные, блестящие губы, точно повторяющие очертания поцелуя Тайлера. Вокруг них — маленькие, круглые следы слёз, похожие на сигаретные ожоги. // Ты просыпаешься в Айове. Я открываю глаза и упираюсь взглядом в грязное ржавое пятно на зеленоватом потолке дешёвого мотеля. Если алкоголь выводится из организма примерно за восемь часов, значит мне нужно минимум три бутылки в день, чтобы дурацкие назойливые мысли перестали роиться у меня в голове. Я открываю глаза, а они начинают жужжать у меня в ушах. Они заглушают желания, разговоры, посторонние звуки, нервные импульсы, потребности и друг друга. Они разрушают мои анализаторы секунда за секундой своим сверхпороговым воздействием. Они откладывают в моей пустой звенящей голове свои личинки, из которых снова и снова появляются мерзкие донимающие меня мысли. Если пить по три бутылки в день, кто-то обязательно задаст вопрос. А не слишком ли много ты пьешь? Ты просыпаешься в Вашингтоне. Я открываю глаза и солнце пробивается в прокуренную комнату отеля сквозь линялые шторы со следами от сигаретных окурков. Если весь мир вокруг меня эволюционировал, то почему этого не смог сделать мой мозг? Человек изобрел машины, научился летать в космос, победил ВИЧ, создал музыку и кинематограф, делегировал часть своих обязанностей бестелесным и бездуховным электронным машинам, изобрел велосипед и перестал щеголять голой задницей перед саблезубыми тиграми. Но мой мозг так и не научился не прибивать меня к кровати каждое утро. Он украл это чувство у предков, подменил его несуществующей причиной и заставил меня поверить в то, что она реальна. Заставил меня трястись на грани сознания, плеваться на пол кровью и своими кишками, просыпаться посреди ночи от жуткого приступа тошноты и пялиться в стену с приходом вечера. Если долгое время живёшь в тревожности, в какой-то момент начинает казаться, что это твое нормальное состояние. Копия жизни накладывается на копию с копии. Ты просыпаешься на Аляске. Я открываю глаза и дождь хлещет мне в окно, приветствуя меня в новом дне оглушительными раскатами грома. Если пересадить человеку чужую кожу, она не будет функционировать, как своя. Хирурги заменяют твою кожу чужой, потому что твоя на пол пути опустила руки и капризно уселась по краям кровоточащей раны, завывая от бессилия. Всем иногда свойственно не справляться с объемом происходящего дерьма, но не всем свойственно это признавать. Кожа накладывается на пересаженную кожу, закрывая её собой. Спасибо в обмен на помощь. Я не знаю, чей номер мне набрать, чтобы чья-то кожа избавила меня от всего этого дерьма. И я рыдаю в уголке своей собственной жизни от бессилия, сокрушаясь над никчемностью собственного бытия. И я. Если пересадить кожу, она не всегда приживется. Так, может, надо бы положить трубку? Ты просыпаешься в Кентукки. Я открываю глаза и ночь заползает липкой темнотой мне под кожу. Если я умираю от усталости каждый грёбаный день, умирает ли от неё он, который сидит напротив моей кровати? Мы отражаемся в большом отельном зеркале на обшарпанной стене. Его боль отражается в моей голове, потому что мои зеркальные нейроны работают как часы, выдавая чужие эмоции за мои собственные. Моему мозгу абсолютно не важно, с кем это происходит, он научился сопереживать, но не научился заботиться обо мне. Эмпатичность сводит меня с ума, вместе с цветом его глаз. Они такие же, как у меня. Если моему мозгу не важно, чьи это эмоции, то как я пойму, чувствую ли я что-то вообще? Ты просыпаешься у него в постели. Я открываю глаза и вижу его ногу на своем бедре. Если его голова на моем плече, а его кожа прижат к моей коже, и он мирно сопит мне в шею, то это любовь? Его зубы смыкаются под моей выступающей лопаткой, а пальцы сжимаются на тощих бедрах, оставляя багровые полосы синяков на бледной коже. Мой затылок впечатывается в его плечо и рот открывается в немой мольбе. Я падаю ниже. Нелюбимый божий сын. У меня нет фигуры отца. Фигуры бога. Есть только его лицо. Есть только он внутри меня. Я сжимаю пальцами его пальцы. Он — своим присутствием всю мою жизнь. До размера крошечной маленькой точки где-то внутри, которая вот вот взорвется, и меня разнесет по вселенной миллионами частиц. Копиями снятыми с копии. Если любовь — это только химическая реакция, почему мне снова не хватает физического контакта? Я просыпаюсь у него в постели. Но не могу сказать точно. В мире почти восемь миллиардов людей, почти три сотни стран, а я зачем-то в каждом самолёте снова возвращаюсь к нему. Если самолёты падают, то почему перед каждым полетом я молюсь, чтобы это случилось не в этот раз? Если все люди одноразовые, почему я всё ещё здесь с ним?