Мертвый культ

— Почему гость из сто пятого номера снова хочет переехать? — Извините, сэр, я не знаю. — Это была неправда. Я смотрела снизу вверх на своего босса. Илис Виртанен был огромным, словно медведь, и светловолосым, как и все представители скандинавского народа, только вот духом северян он вовсе не обладал. Видимо, памятуя о гостеприимстве своих предков викингов, описанном еще в «Старшей Эдде», мистер Виртанен открыл небольшую гостиницу, назвав ее «Лангхус»[1]. Здание гостиницы стало насмешкой над традиционной архитектурой древних завоевателей. И хоть Илис Виртанен полагал себя настоящим стратегом в сфере гостиничного бизнеса, способным вести людей за собой подобно Александру Македонскому, управленец он был, мягко говоря, паршивый.  Вся ответственность за гостей ложилась на плечи администраторов. — Мисс Теодорис, я предупреждаю, если вы не разберетесь с этой ситуацией, мне придется вас оштрафовать. Вот снова, чуть что, так сразу угрозы. — Но, сэр, гость изначально хотел в другой номер. Он наш постоянный клиент и всегда проживает в двести третьем. Номер был занят, потому что Элла поселила в него другого гостя. Больше свободных номеров не оказалось. Сто пятый маленький и там все время о стену стучит баннер. — «А еще стоит невыносимая вонь из-за прогнившей сантехники, и потому что ты, жмот, никак не хочешь ее менять». — Мисс Теодорис, — Илис зажмурился, словно от головной боли, и сжал пальцами переносицу, громко выдохнув, будто неимоверно устал объяснять что-то элементарное несмышленому ребенку. — Вы умная девушка, сделайте что-нибудь. У меня куча дел, и я не должен подчищать за неопытными администраторами. Это ваша работа, как старшего администратора. Неужели я зря плачу вам больше, чем всем остальным? — Мне захотелось рассмеяться ему в лицо от этих слов. То, что он мне доплачивал, и деньгами-то назвать было сложно, всего-то пара долларов. — Поэтому будьте любезны, исправьте ошибку вашей сменщицы. Не заставляйте меня думать, что я зря вас нанял. Вы хоть представляете, что в нашей стране безработица, и ваше место с удовольствием заняла бы другая девушка? Надеюсь, вы меня услышали. — Да, сэр. — Вот и отличненько, — сказал Илис, проведя огромной ладонью по своим зализанным светлым волосам, и отправился прочь из подсобки, что гордо звалась комнатой персонала. — Отличненько, — передразнила я, когда Виртанена и след простыл. — Козел! Тяжелый вздох вырвался из моей груди при виде недоеденного ужина, сиротливо ютившегося на уголке крохотного стола, еле уместившегося в этой пыльной комнате. Аппетита как не бывало. — Напомни-ка мне, Деянира, зачем ты работаешь здесь и терпишь все это? — спросила я себя, имитируя интонацию матери. — Правильно, потому что тебе нужно платить за учебу. Никто за тебя это не сделает, так что подбери нюни. Когда-нибудь все это закончится. Стряхнув с формы пыль, я направилась к стойке администратора. Нужно было отдать должное Виртанену, холл выглядел безупречно, Илис немало денег вложил, чтобы обустроить его. Маленькие круглые столики, наполированные мною до блеска, стояли в окружении мягких кресел. Свет лился из люстр, громадами свесившихся с потолка, и отражался от черного мраморного пола, по которому будто следы от когтей, расползлись прожилки. Стойка из черного дерева сияла в свете напольных ламп. Несмотря на видимую красоту, работать в гостинице порой было просто отвратительно: пьяные гости постоянно чего-то хотели и звонили посреди ночи на ресепшен, теряли электронные ключи, что приходилось снова и снова прошивать карты от дверей. Часто гости посреди ночи просили наполнить мини-бары в их номерах, а потом отказывались платить за выпитое. Некоторые гости-мужчины просили в номер вызвать девушек. Впервые услышав подобную просьбу, я покраснела до корней волос, меня это так покоробило, и я выпалила в трубку, что таким мы не занимаемся. Но моя бывшая сменщица Лена, учившая меня всему, сказала, что все нормально. Именно тогда она показала мне заветный список. Мы сами никого не вызывали, конечно, но в рабочем столе на ресепшене всегда хранился лист с номерами «публичных домов». Виртанен не поощрял подобного рода услуги у себя в гостинице, поэтому приходилось быть осторожными, не хотелось подвергнуться очередному штрафу. Что до нас, то иногда возжелавшие плотских утех мужчины получали эти телефонные номера и сами звонили куда нужно. Мужчины или женщины, привозившие современных «гетер»[2], неплохо нам платили в знак благодарности. Поначалу я отказывалась, но Лена тогда сказала: — Бери, глупенькая, деньги не пахнут. Ты ведь на учебу собираешь. И засунула купюры мне в карман. В остальном работа в гостинице была удобной, я могла совмещать ее с учебой, выходя в ночные смены. И когда пьяные гости не беспокоили, можно было заниматься, укрывшись за стойкой в небольшом кабинете. Конечно, учиться ночью то еще удовольствие, но у меня особого выбора не было. Благо я отказалась от двух других подработок, на которые ходила этим летом. На экране монитора замигал значок почты, извещая о новом входящем письме. Займусь позже, сейчас нужно было разобраться с гостем из сто пятого. Непонятно, почему моя сменщица Элла заселила его в номер, который негласно мы прозвали «проклятым», и договорились никого туда не селить. Полистав список комнат в специальной программе, я обнаружила, что все они были заняты. Лишь несколько неубранных номеров пустовали, откуда гости выселились буквально час назад. Что за неожиданный наплыв туристов? Подсчитав время заезда и выезда, я поджала губы. Виртанен сказал самой решать проблемы, ну что же, тогда не моя забота, что он потеряет деньги. С этими мыслями, я подняла телефонную трубку. — Что? — в ней послышался прокуренный голос уборщицы. — Силла, милая, — я старалась придать своей интонации как можно больше обаяния. – Ты ведь знаешь, как я тебя люблю? — Ну? — Силла усмехнулась в трубку. — И чегооо? — Нужно убрать триста третий номер. — Ты издеваешься? Дейн, уборка днем, и ты прекрасно это знаешь. — Ну прошу тебя, Силла. Это вопрос жизни и смерти. Виртанен меня уволит и тебе придется работать с очередной тугоголовой новенькой. — Я знала, на что давить. Силла терпеть не могла новеньких, которые долго не задерживались, а она с ними не церемонилась и грубила, зная, что они все равно уйдут. Лишь я оставалась здесь так долго, что мы даже сработались с этой невыносимой женщиной с вечными темными кругами под глазами. — Имей в виду, ты моя должница, и спрошу я с тебя втридорога. — Силла, ты моя спасительница! Та лишь крякнула в ответ и положила трубку. Полдела было сделано, теперь я набирала другой номер. — Слушаю, — уставший голос мужчины глухо зашелестел. Наверняка, он не мог уснуть из-за треклятого баннера с названием гостиницы, стучавшего о стену под порывами ветра. — Мистер Пэриш, извините, что поздно, но я нашла решение проблемы. Хочу предложить вам переехать в номер класса люкс, он будет готов через полчаса. — Люкс? Боюсь, я могу позволить себе только стандартный номер, — смущенно пробормотали из трубки. — О, не беспокойтесь, оплачивать его не нужно. Проживание, так сказать, за счет заведения. В этот раз я была крайне довольна собой. Я ловила на себе любопытные взгляды однокурсников и других студентов. Неудивительно, первый учебный день, а я уже выгляжу так, будто всю ночь притворялась Сизифом и таскала камни в гору. Признаться, чувствовала я себя так же, периодически разминая шею, чтобы избавиться от тяжелых мыслей. Моя работа – бесполезный труд, а впереди был еще целый учебный день. Это чувство усталости, когда после ночной смены нужно идти на занятия, уже и позабылось. Летом, возвращаясь в общежитие под утро и падая лицом в подушку, я ощущала себя попавшим в рай греческим героем, пережившим за ночь все трудности и победившим всех врагов. И если уютная постель казалась цветущим Элизиумом, где можно было найти отдохновение, то поход на учебу после трудовых часов был подобен спуску в мрачный Тартар. Несмотря на утренние часы на улице стояла духота. Август был в самом разгаре, и студенты предпочитали сразу бросаться в объятия прохлады спасительных стен Академии. Я же понимала, что день превратится в сущий ад, если я тотчас не выпью кофе. Здание частной Академии Вайлвуд было построено еще в девятнадцатом веке и изначально использовалось для других целей —  здесь жил известный меценат Гай Вайлвуд. Видимо, так сложились звезды, что мистер Вайлдвуд оказался тезкой древнеримского государственного деятеля Гая Цильния Мецената, известного поклонника изящных искусств и покровителя поэтов при императоре Октавиане Августе. Вайлдвуд увидел в этом некий знак, ведь он тоже испытывал страсть к искусству, а еще истории, философии и античности в целом, а посему решил, что это предрешено судьбой, и образовал в своем доме небольшое общество любителей античности, которое со временем разрослось до целой Академии. Впоследствии здание лишь немного трансформировали, переделав комнаты в аудитории для занятий. Неудивительно, что и само здание выглядело, как некая дань классической архитектуре, со своими ионическими капителями на белых мраморных колоннах. Стоило ли говорить, что главным стал факультет «Античности», где преподавались языки: древнегреческий и латынь; история Древней Греции и Рима, литература, философия, а так же культура эпохи Возрождения. По легенде на одном из собраний общества Гай Вайлдвуд объявил, что намерен возродить интерес к древнему миру и его искусству. «A posse ed esse» - «От возможного к реальному» – заявил он, и эти слова превратились в лозунг Академии. Кампус постепенно разрастался, Академия приобрела огромную популярность, а приезжим студентам уже было некуда селиться. И теперь здесь существовал маленький обособленный мир, отделенный от городка Силвер-Фолл, где я раньше жила с родителями, а теперь работала в гостинице.  Как оказалось, Гай Вайлдвуд выстроил свое детище прямо на целебных источниках, которые так и манили приезжих, поэтому и недостатка работы у гостиниц и отелей не было. Я всегда хотела учиться в Академии Вайлдвуд и пойти по стопам отца. Я гордилась им, ведь Алексиос Теодорис был человеком верным принципам, всю жизнь он занимался самообразованием, и преподавал историю античности в разных университетах, в том числе в Гарварде и Оксфорде. Но последний год своей жизни он посветил студентам Академии Вайлдвуд. Благодаря его невероятным ораторским способностям во мне соседствовали знания по истории наряду с любовью к древности.             — У тебя все хорошо? — Я моргнула и уставилась на парня-бариста, поставившего передо мной стакан черного напитка. — Выглядишь не очень.             — Да-да, спасибо. Просто устала.             — Думаю, тебя взбодрит этот кофе. Три кусочка сахара, верно?             Я удивленно заморгала, будучи уверенной, что не говорила ему про сахар в этот раз.             — Я просто запомнил, — улыбнулся он. — У меня хорошая память на лица, а ты часто берешь черный кофе с тремя кусочками. Наверное, работаешь по ночам? — Угу. — Я взяла стаканчик и отпила. Нет, этот вкус никогда мне не надоест. — Понимаю, сам работал летом, но долго не продержался. Это было ужасно. — Завитки его темных кудрей подпрыгивали, когда он передвигался, и совсем не прикрывали слегка оттопыренные уши. — Теперь вот здесь подрабатываю перед занятиями. Пара часов в день — небольшая плата за бесплатный кофе. Я хотела было спросить, как его зовут, но не успела. — Будьте добры, капучино с мятным сиропом. — Я резко обернулась и чуть не пролила свой кофе, потому что в нос мне ударил аромат пряной ванили. — Здравствуй, Дейн.             — Ты все еще здесь? — Мне хотелось выглядеть, как можно равнодушнее.             — К твоему сожалению. — Ванесса ехидно улыбнулась и откинула свои золотые волосы назад. — А ты ужасно выглядишь. Неужели приходится работать по ночам, бедняжка? Понимаю, это тяжело.             — Странно, что тебя это волнует. Хотя постой, тебя же не волнует ничего, кроме самой себя. С чего бы тебе понимать меня? Ты же привыкла решать свои проблемы за чужой счет.             — По крайней мере, я иду вслед за своими мечтами, и делаю все для этого, в отличие от некоторых.             — Да неужели? Воровство — тоже следование за своими мечтами? — Я демонстративно закатила глаза.            — Все еще злишься, милая? — Не смотря на, казалось бы, приветливость ее интонации, я знала, что это лишь маска.             — Серьезно? Ты еще удивляешься? — Мне хотелось вылить свой кофе ей прямо в лицо, но хватило благоразумия, чтобы не сделать этого у всех на виду.             — Вообще-то нет. Ты всегда была злопамятной, предпочитая обвинять в своих бедах других, да и делать все, как говорили другие. Например, твой папочка.             — Пошла к черту, Ванесса, — выплюнула я и толкнула ее плечом, направляясь прочь из кафетерии.             — Сегодня сбор драматического кружка, — бросила она мне в спину. — Мистер Чандлер решил, что мы будем ставить трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде»…             Внутри все сжалось, и я резко остановилась. Во-первых, как я могла забыть, что сегодня сбор? Во-вторых, я весь прошлый год уговаривала мистера Чандлера, нашего учителя истории, поставить «Ифигению», но вместо нее мы разыгрывали какие-то миниатюры. «Ифигения в Авлиде» была любимой трагедией моего отца. Мы не раз обсуждали ее, и отец, посмеиваясь, сравнивал меня с главной героиней. История была о том, как жадный царь Агамемнон хотел пойти войной на Трою, а всему виной Елена, которую троянский принц Парис выкрал у брата Агамемнона. Но случилось так, что флот царя не мог сдвинуться с места, потому что богиня Артемида наслала на греков безветрие. Гадатель сказал, что Артемида требует человеческой жертвы, и Агамемнон должен был принести в жертву свою дочь Ифигению. Царь долго сомневался, и даже поначалу отказался от этой идеи, но было поздно. Ифигения, можно сказать, сама согласилась лечь на жертвенный камень, идя на поводу у любви к отцу. Когда ветер вновь наполнил паруса, греки уверовали, что жертва принята. Мой же отец говорил, что я походила на Ифигению, всегда выбирала то, что «должно», а не то, что «хочется». Для меня ответственность была превыше всего. Но откуда Ванесса узнала, что мистер Чандлер решил ставить именно эту трагедию, если обычно постановки обсуждались на всеобщем сборе? Я резко обернулась и встретилась взглядом с серыми глазами, за которыми укрылась насмешка. Ванессе нравилось меня дразнить, мне это было известно. — Даже не надейся, Деянира. Роль Ифигении ты не получишь. Я уже поговорила с мистером Чандлером, и это с моей подачи мы будем работать над трагедией. Пара слов о покупке декораций, и он согласился поставить ее только при одном условии, что главная роль будет моей. Сначала я не поняла, что чувствую. Боль? Разочарование? Злость? Нет. Это было что-то сильнее. Это была жгучая ненависть и ярость. Ну почему? Почему проклятая Ванесса всегда портит мне жизнь? Почему она забирает то, что принадлежит мне, и почему чертова вселенная до сих пор не восстановила справедливость? Ванесса знала, как для меня важна эта роль. Она всегда это знала, но за что истязала меня, мне было невдомек. — Радуйся, Ванесса Агилар, — проговорила я тихо, практически ощущая, как яд струится по губам. — Радуйся, пока есть возможность. Когда-нибудь ты пожалеешь обо всем, что сделала. — Ты мне угрожаешь? — Она глядела на меня, прищурившись, но без враждебности. — Можешь считать и так. Резко развернувшись, я пошла прочь, и меня вовсе не заботило, сколько людей видели эту сцену.             Моя злость сменилась изумлением. Этот лекционный зал едва ли отличался от остальных аудиторий: видавший виды потертый линолеум, по которому прошлось не одно поколение; скамьи с партами расставленные полукругом рядами спускались вниз к помосту, где должен был стоять лектор, и огромная доска в самом центре. Только вряд ли хотя бы одна из тех аудиторий когда-либо вмещала почти полсотни девушек. Глазами я выхватила лишь несколько мужских фигур, что затесались среди этой пестрой шумной толпы, благоухавшей, словно розовый сад. Ядовитый розовый сад. С первого ряда, завидев меня, с глупой улыбкой махала Зои, занявшая места нам обеим.            — Что происходит? — широко раскрыв глаза, спросила я, когда мне, наконец, удалось протиснуться к ней, наступая вальяжно рассевшимся девицам на ноги.             — Я ведь тебе говорила, что лекции мадам Фурнье очень популярны.  — Да, но здесь практически одни девушки. Не может же античная литература интересовать только женщин.       — Ну да, — Зои открыла тетрадь и вложила ручку между страниц. — Я слышала, что мадам Фурнье – ярая феминистка, и лекции ее отличаются особой экспрессивностью. Ты ведь знаешь о роли женщины в античном мире? Им вовсе не давали никаких прав, и сейчас, как говорят, мадам Фурнье ведет свои лекции таким образом, что многие мужчины оскорбились бы.        — А как насчет них? — Я указала на двух парней в соседнем ряду.     Зои пожала плечами.          — Я говорю лишь то, что слышала от девушек из клуба дебатов.        — Почему «мадам» Фурнье? Она что, из Франции?        — Вроде того. Честно, я не уверена. Но все называют ее и обращаются к ней именно так.      В одно мгновение опустившаяся на аудиторию тишина, ударила по ушам. Я представляла Изабеллу Э. Фурнье, чье имя значилось в моем расписании, пожилой и, возможно, седовласой. Но вместо этого на помосте перед нами стояла молодая, стройная и очень высокая женщина. Ее темные кудри были собраны сзади, и лишь несколько локонов падало у висков. Она молча оглядела ряды, и на ее лице появилась странная улыбка, напомнившая мне картину «Мона Лиза». Хитрый прищур придал ее глазам очарования, и отчего-то казалось, что она что-то задумала.   — Любовь! — Я почувствовала, как Зои рядом вздрогнула от голоса, эхом прокатившегося по лекционному залу. — Самое прекрасное и одновременно опасное чувство на свете. Что мы готовы сделать ради любви? Ни один звук не нарушил тишину, царившую в зале. Я поняла, что с нарастающим любопытством ожидаю, что же дальше скажет  мадам Фурнье.    — Любовь – радость и недуг. А еще причина для мести. Мести царей, способных развязать войну, мести героев, идущих на эту войну. Так троянский царевич Парис выкрал Елену из-за своей любви к ней. Так Ахилл пошел мстить за смерть своего друга Патрокла. — Мадам Фурнье резко развернулась на своих каблучках и размашистым почерком сделала запись на доске. – Тема любви и мести в «Илиаде» и тайна ее автора. Что же нам известно о Гомере? А ровным счетом ничего. Многие ученые до сих пор не сошлись во мнении, существовал ли Гомер на самом деле, или же он является собирательным образом. Гомер – античный писатель-загадка.   Она была превосходным оратором, способным держать аудиторию в напряжении. Казалось бы, что нового можно узнать об «Илиаде», прочитанной мною три раза? Но мадам Фурнье открывала все новые и новые двери в неизведанный мир архаичной Греции, где мы могли посмотреть на все глазами Париса, Ахилла, Агамемнона и Гектора. Но больше всего мадам Фурнье говорила о Елене Прекрасной, заронив в мою голову зерно сомнения. Действительно ли она ушла с Парисом по доброй воле, или же стала разменной монетой в патриархальном мире войн за чужое добро?     — На следующее занятие я хочу, чтобы вы нашли ответ на вопрос, в чем своеобразие использования эпитетов и сравнений у Гомера. На этом у меня все.   Только тут я поняла, что листы в моей тетради остались девственно чистыми. Впрочем, как и листы Зои, растерянно моргавшей и глядевшей в свою тетрадь. Магический рассказ мадам Фурнье погрузил нас в те времена, когда городов-полисов еще не существовало, и мы забыли обо всем. — Она просто великолепна, — выдохнула Зои. Ее глаза блестели от возбуждения, и она то и дело заправляла за ухо выбившуюся прядь блестящих волос. — Не зря про нее так много говорят.   Я испытывала не меньший восторг, но отчего-то обсуждать лекцию совсем не хотела. Мне казалось, что если произнести хоть слово, то вся магия рассеется. Так часто бывает, когда чувства и эмоции, получая облачение из слов, теряют свою прелесть, и от них остаются лишь жалкие крохи воспоминаний.   Мы попрощались с Зои, и я отправилась на «Историю античного искусства» у мистера Чандлера, надеясь задержать его после лекции и обсудить ситуацию с постановкой. Подъем по лестнице с перилами из белого мрамора всегда заставлял мои внутренности сжиматься. Оказаться среди бегущей толпы, норовившей волной снести меня к основанию холодных ступеней, совсем не хотелось. В начале триместра студенты всегда куда-то спешили, что создавало контраст с серединой учебного года, когда многие нерадивые ученики прогуливали занятия или же просто неспешно плелись, растерявши весь свой энтузиазм. Какой-то парень в черной кожаной куртке налетел на меня, и я оступилась. Мысли замельтешили в голове, сменяя одна другую: я сейчас разобью голову, не попаду на занятие, не поговорю про постановку, не выйду на работу. Последняя даже немного согрела мне душу. Но моим страхам не суждено было свершиться, потому что за талию меня схватила чья-то рука.    — Лео! — Я глядела в глаза своему спасителю, от растерянности раскрыв рот. Лео Чандлер изменился за лето и даже возмужал. Светлые волосы, до этого свисавшие сосульками и стянутые резинкой, были подстрижены по последней моде.   — Здравствуй, Дейн. — Он, как всегда демонстрировавший превосходные манеры, тепло улыбнулся и легонько пожал мою руку. — Рад тебя видеть. Идешь на «Историю античного искусства»? — Я кивнула. — Слышал, что отец хочет ставить в этом году «Ифигению» Еврипида. Поздравляю! — Так ты в курсе? — Мы пошли бок о бок – мне приходилось ускоряться, чтобы не отставать от Лео с его широкими шагами. — Отец сегодня за завтраком обмолвился. Сказал, что его вдохновила одна из студенток. — Правда? — Честное слово. Вот я и подумал, что у тебя, наконец, получилось его уломать. Я ведь помню, как в прошлом году ты говорила, что очень любишь «Ифигению» и хочешь убедить отца ставить ее на вашем кружке. Ну вот, у тебя получилось. — Лео, это не я… — Не ты? — Казалось, мои слова сильно его озадачили. — Это Ванесса. — Ванесса Агилар? — Растерянность на лице Лео сменилась напряженностью. Он сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. — А ты знаешь другую Ванессу? — Хм, — Лео сунул руки в карманы штанов и глубоко вздохнул. Не заметить перемену его настроения было сложно. — В чем дело? Лео кашлянул и запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад. — Нет, ничего. Просто странно. — Лео! — Ладно, расскажу. Только не смейся, хорошо? Этим летом я, как бы это сказать, решил приударить за Ванессой. Что? Не смотри на меня так. Она красивая девушка. В общем-то, ничего такого, мы просто сходили на пару свиданий и один раз поужинали у меня дома. Точнее, это был незапланированный ужин. Мы просто зашли ко мне, чтобы я дал ей книгу, про которую рассказывал, и она захотела ее почитать. Ты знаешь, что мои родители в разводе, и я живу с отцом. Он как раз оказался дома и настоял, чтобы мы поужинали с ним. Они с Ванессой говорили о вашем театральном кружке, мы вообще всякое обсуждали. Только вот ни слова об «Ифигении» не было. После ужина похолодало, и я предложил Ванессе пиджак пока провожал ее домой. Про книгу я совсем забыл, да и пиджак остался на Ванессе, когда она, наскоро попрощавшись, зашла к себе. После этого я ничего от нее не слышал, она потеряла ко мне всякий интерес: на звонки не отвечала, на сообщения тоже. Только вот… — Что? — Как-то я вернулся домой и увидел, что отец моет посуду для гостей. Ну знаешь, такая посуда, из которой тебе жалко есть каждый день, но когда приходят гости, ты с гордостью достаешь эти тарелки. Нет? Ладно, да не смотри на меня так. В общем, о чем я? Ах да. У себя в комнате я обнаружил тот самый пиджак. Я как раз в то утро вспоминал о нем, хотел надеть его на встречу. Когда я спросил отца, кто приходил, он ответил, что знакомые. Но когда я спросил про пиджак, он мне соврал. Сказал, что Ванесса принесла его уже давно, и я просто не заметил. Но это неправда. Пиджака еще утром не было. — Ты в чем-то подозреваешь отца? — Не знаю, — Лео пожевал губами. — Но после того раза он ведет себя странно. Все время куда-то уходит и не говорит куда. Я перестал задавать вопросы, мало ли, что у него за дела. Но теперь его слова о том, что его вдохновила одна из студенток, меня напрягают. Мы вместе зашли в аудиторию и первым делом увидели Ванессу, которая непринужденно болтала с Бастьеном Кайе. Они не обратили на нас ровно никакого внимания. Ванесса кокетливо хихикала, когда Бастьен что-то шептал ей на ухо. Длинные изящные пальцы Бастьена изгибались, то демонстрируя неоднозначные жесты, то хватаясь за ручку. Я с большой уверенностью могла сказать, что он определенно точно не будет ничего записывать. Будучи нерадивым учеником, Кайе частенько игнорировал выполнение домашних заданий, но при этом умудрился хорошо закончить прошлый год. Он играл на басах в группе «Проклятие Олимпа» и ходил в наш драматический кружок. И хотя самоуверенности в нем было больше чем реальных знаний, преподаватели смотрели на его работу сквозь пальцы, оправдывая отсутствие домашних заданий защитой «чести Академии» на разного рода творческих мероприятиях. Однокурсники в шутку прозвали его Аполлоном из-за белых кудрей и атлетического телосложения, и это прозвище крепко за ним закрепилось. Только вот до «лучезарного» покровителя искусств ему было далеко. Как бы он не старался это скрывать, мне было известно, что волосы у него фальшивые, как и вся его натура. Лео бросил на Бастьена взгляд полный неприязни и, гордо задрав подбородок, прошествовал мимо. Я, стараясь не смотреть на Ванессу, последовала за ним и села рядом, прямо у них за спинами. — Ну что, Леонард, сынок, — повернулся к нам Бастьен, ощерившись в ехидной улыбке. Не знаю, почему его считали красивым, по мне, его нос был слишком тонким и острым, а губы слишком полными. — Уже весь курс по истории античного искусства прочитал? Небось папочка тебе продыху не давал за все лето, а? — Лео просто проигнорировал Кайе, глядя на него, как на пустое место. — О, привет, Дейн! Ты что-нибудь слышала про косметику? Тени там, румяна? Выглядишь просто ужасно. — Неужели? — осклабилась я, сцепив пальцы в замок и опустив на них подбородок. – Зато я, в отличие от тебя, хотя бы голову мою. Тебя будто корова облизала. — Вообще-то это гель для волос. — Да ну? А что такое, Кайе? Поддельные кудряшки разваливаются? — намекала я на тот случай, когда случайно наткнулась на Бастьена в парикмахерской и узнала его маленький секрет. — Смотри, у тебя корни отрасли, покрасить пора бы, а то все узнают, что ты ненатуральный блондин.  — Чего это ты такая грубая в первый учебный день? Триместр только начался, а ты уже спешишь нажить себе парочку врагов, — театрально оскорбился Бастьен, напомнив мне одного бесталанного актера-императора, при смерти вскрикнувшего «Какой артист погибает!» Я хотела исторгнуть поток брани, но вовремя остановилась, потому, как в аудиторию вошел мистер Чандлер, и мы притихли. Я глянула на Лео, тот казался спокойным, но крепко сжатые челюсти говорили о том, что внутри у него Арес точил копье войны. Лео часто сталкивался с подобными нападками еще с первого курса, когда стало известно, что его отец – один из преподавателей Академии. И хотя он упорно учился, однокурсники считали, что это папочка стоит за успехами сына, договариваясь с другими преподавателями. Я могла бы оказаться в подобной ситуации, если бы мой отец не умер. Лео вовсе не походил на своего отца. Джон Чандлер был темноволосым крепким мужчиной среднего роста, в то время как Лео был высоким, худощавым, а волосы его золотились как спелые колосья пшеницы. Иногда мне казалось, что в нем есть что-то от аристократа, хотя он, конечно, не был благородных кровей. К середине занятия эффект от кофе испарился, и я начала клевать носом. Пропуская мимо ушей большую часть лекции, я окончательно потерялась в формах сосудов, о которых говорил мистер Чандлер. Я то впадала в забытье, то улавливала некоторые предложения из общего хаоса повествования. Мистер Чандлер описывал аттические дипилонские амфоры и их роспись в геометрическом стиле, когда сквозь полудрему до меня донеслось: — На некоторых из них имеются изображения погребальных сцен. Многие большие сосуды использовались в качестве памятников, а вот маленькие наполняли оливковым маслом и ставили на могилы. Когда мистер Чандлер все же закончил лекцию, я поняла, что последнюю четверть часа безбожно проспала. Глаза жгло, будто в них насыпали песка, я, стараясь избавиться от этого ощущения, неимоверно терла их, но это не помогало. Лео подтолкнул меня плечом, поторапливая, и кивнул на дверь, когда все стали выходить. На ходу засовывая тетрадь в сумку, я поспешила к преподавателю, надеясь на разговор. — А, мисс Теодорис, — кивнул он и улыбнулся. — Как ваше лето? Вы ведь помните, что сегодня собрание? — Мистер Чандлер, я как раз хотела это обсудить. Собрание. То есть, то что, у нас еще его не было, но мне стало известно, что вы решили ставить «Ифигению». — Вот как? — Он бросил быстрый недовольный взгляд на Лео, стоявшего в дверях. — Ванесса Агилар мне сказала, — поспешила я отвести его подозрения от сына. — А еще она обмолвилась, что роль Ифигении вы обещали ей… Неожиданно у мистера Чандлера зазвонил телефон, и он поспешно схватил трубку. Как удобно. — Да, да, — затараторил он. — Прошу простить, мисс Теодорис, важный разговор. Встретимся с вами на собрании и все обсудим. И подхватив свой портфель, он заспешил из аудитории, прошмыгнув мимо Лео. Тот состроил извиняющуюся гримасу и развел руками. Остаток дня пролетел во сне в буквальном смысле – на половине занятий я просто спала, ютясь на последних партах, где меня не было видно. А когда пришло время отправиться на собрание драматического кружка, я чувствовала себя вполне сносно. Ясное небо затянулось молочной белизной, и на смену удушающей жаре пришла приятная прохлада. Где-то огромные тучи кусками повисли на небе, грозясь излиться бурными потоками. Я шагала по аллее усаженной платанами и слушала мерный шелест листвы и переливы вод в источниках. Художественный корпус раскинулся недалеко от главного. Здесь изучали живопись, и все коридоры были увешаны репродукциями известных картин, а кое-где даже оригиналами, которые еще при жизни приобрел сам Вайлдвуд. Студенты художественного факультета выглядели довольно эксцентрично, увешенные фартуками и с кистями в волосах. Лиана Ревилль, с которой я столкнулась в одном из коридоров, тоже направлялась на собрание. Она была француженкой, и от нее неизменно исходил флер некой элегантности парижанок, о котором все говорят. На узком лице четкими линиями прочерчены брови, тонкий с горбинкой нос мог бы сделать ее некрасивой, но она несла себя с таким достоинством, что никто бы не заикнулся назвать ее непривлекательной. Чувственные пухлые губы всегда горели алым, в то время как своим зеленым глазам она вовсе не дарила ни единого мазка туши. Лиана казалась немного таинственной, и, наверное, мне бы хотелось с ней подружиться, если бы не одно «но». Она была слишком близка с Ванессой Агилар. — Bonjour, Деянира, — поздоровалась она, произнося «р» на французский манер.  — Миленькая сумочка. Лиана, у которой висела на руке сумка от Prada, безмятежно улыбнулась. Наверное, мне следовало учуять какой-то подвох в ее словах, но мадмуазель Ревилль была такой утонченной, внеземной, что мне на какое-то мгновение польстил ее комплимент. Сама не знаю почему, мне хотелось получить ее одобрение, будто меня бы это возвысило в своих же глазах. Я промычала что-то нечленораздельное в ответ. Местом для сбора нашего драмкружка служил старый актовый зал со сценой, он же банкетный, где Гай Вайлдвуд проводил роскошные приемы. Здесь же студенты художественного факультета устраивали выставки. — Итак, все в сборе, — хлопнув в ладоши, громко произнес мистер Чандлер. — В этом триместре я решил, что мы будем ставить трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде». Очень вероятно, что с ней мы выступим на осеннем фестивале. Конечно, это произведение очень сложное и вам нужно будет выложиться на все сто, показать, так сказать, на что вы способны. У нас есть все шансы попасть на региональный конкурс, поэтому все должно быть идеально. И меньшего я от вас не жду. У нас будет много работы с костюмами, нужно будет набрать массовку, способную сыграть воинов. Но я взял на себя ответственность заранее распределить роли. Итак, хорошенько все обдумав, я решил, что роль Ифигении нужно отдать мисс Агилар. Ванесса вышла вперед и лучезарно улыбнулась, не сводя с меня глаз. Послышались аплодисменты, и ребята хором закричали поздравления. — Ахилла, по моему мнению, не сыграет никто лучше, чем мистер Кайе. Бастьен вышел вперед и согнул руку, демонстрируя татуированные бицепсы. — Ну конечно, — недовольно фыркнул рядом со мной Эйдриенн де Стефано. — Кто же еще, как ни наш «Аполлон». — Вы чем-то недовольны, мистер де Стефано? — обратился к нему преподаватель. — С вашим пронзительным взглядом, я бы хотел вас видеть в роли самого Агамемнона. Если вас это не устраивает, то я предложу эту роль мистеру Нуаре́. Матиас Нуаре — крупный темноволосый парень, хмыкнул: — Я был бы непротив. — Замечательно, мистер Нуаре, только вам была уготована роль Менелая. Но если мистер де Стефано против роли Агамемнона, я могу вас поменять. Пока я судорожно боролась с ядовитыми словами, готовыми в любой момент сорваться с моего языка, мистер Чандлер распределил практически все роли. — Я хочу, чтобы вы поняли. Моя задача сделать все идеально, без сучка, без задоринки. Именно поэтому, зная ваши сильные и слабые стороны, я взял на себя обязательства самостоятельно распределить роли… Моя рука неожиданно для всех, включая меня, взметнулась вверх. — Да, мисс Теодорис? — Мистер Чандлер слегка напрягся. — У вас вопрос? — Весь прошлый год я просила вас поставить Еврипида, об этом знают все. Почему вы решились только сейчас? — Думаю, что весь прошлый год вы были юны и не готовы ставить такую серьезную работу. Вам нужно было попривыкнуть к кампусу и к студенческой жизни. — Весьма вероятно. Но почему вы не сделали пробы для главных ролей? Уверена, что многие бы захотели попробоваться на роль Ифигении или Ахилла. — Несомненно, несомненно, — закивал он, ощущая, как к нему обратились десятки глаз. — Но как я уже сказал, я знаю ваши сильные и слабые стороны… — Навряд ли их можно было распознать в тех нелепых миниатюрах, что мы ставили, — заметила Сьюзен Хилл, которой досталась роль в массовке. — Вы не дали нам никакого шанса. — Все так, — примирительно поднял руки мистер Чандлер и оглянулся на Ванессу. — Деянира права, — неожиданно поддержала она меня. Я замерла, вглядываясь в эти отливавшие холодным светом глаза, глядевшие насмешливо. Что она задумала? — Мистер Чандлер действительно не дал вам возможности попробовать себя в роли кого-то другого. Все присутствующие стали перешептываться. — Но, — продолжила она. — Для тебя, Деянира, это ничего бы не поменяло. И как бы ты не лезла из кожи вон, роль Ифигении тебе все равно бы не досталась. Ты просто не подходишь. Я сжала кулаки, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Мисс Теодорис, вас не устраивает роль матери Ифигении? — громко спросил мистер Чандлер. — Это очень важный и значимый персонаж, я бы сказал, один из ключевых в этой истории. — Это ведь и так понятно, — ответила за меня Ванесса, обратив взгляд на него. — Она хочет быть Ифигенией. Просто потому, что вы сразу отдали эту роль мне. Она сомневается в вашем опыте. — И что в этом плохого? — заступился за меня Эйдриенн. — Что плохого в том, что кто-то хочет себе другую роль, не ту, что ему назначил мистер Чандлер? — Ну что вы, — примирительно поднял руки преподаватель. — Нет ничего плохого в том, чтобы желать большего. Но нужно разумно сопоставить свои желания и возможности… — Просто это несправедливо, — громко заявила я. — Одаривать кого-то одного, лишая возможности других. — Я мог бы устроить прослушивание, но это ничего бы не изменило. — А вы попробуйте, вдруг измените свое предвзятое отношение. Только если здесь не талант играет основную роль, а что-то другое… Я чувствовала, что перегнула палку, но внутри клокотала ярость, и подобно Везувию, она была готова извергнуться и уничтожить Помпеи. Все снова зашумели, и мистер Чандлер, побагровев, потерял терпение: — Мисс Теодорис. Как заметила мисс Агилар, я со всей уверенностью скажу, что вы не подходите на роль Ифигении. Вы маленького роста, непримечательной внешности. Ифигения должна быть трагичной, а в ваших глазах я вижу лишь бунт. Клитемнестра вам подходит больше. И это не обсуждается. Я бы на вашем месте радовался, что с вашими-то внешними данными вам предлагают такую роль. Я вспыхнула от его слов, теперь уже не ощущая внутри ничего кроме всепожирающей, испепеляющей ярости. Непримечательная внешность? Возможно, если бы он прошелся по моему актерскому таланту, я бы смирилась. Но мистер Чандлер дал оценку моей внешности, в присутствии других, назвав меня «серой мышью». Отец всегда говорил, что буйный нрав у меня от бабушки, чистокровной гречанки, та не могла смолчать, когда это было нужно, и уж тем более не давала себя в обиду. Мое подсознание подсказывало мне, что потом я пожалею об этом, но… — Позвольте спросить, — процедила я сквозь зубы. — Неужели вы разглядели трагичность в Ванессе в тот день, когда она пришла к вам в гости? А может в тот, когда она наведалась к вам еще раз? А может ее трагичность выразилась в предложении оплатить декорации за счет родителей? Ванесса молчала, лишь ее ноздри раздувались. От лица мистера Чандлера отлила краска. Все вокруг замерли в немом ожидании. — Мисс Теодорис, — тихо произнес преподаватель, глядя на меня из-под густых темных бровей. — Ваше поведение недопустимо. Я вынужден просить вас покинуть помещение. — Не стоит, — огрызнулась я, подхватив свои вещи. — Я и так ухожу. Мне нечего делать там, где оценивают не твои умения, а внешние данные. И под изумленными взглядами остальных студентов, я громко хлопнула дверью, оставив позади все свои мечты сыграть Ифигению. Злые слезы душили меня, в горле пересохло, а в ушах громыхало. Вот так просто я отказалась от своих стремлений. Хотя, если подумать, именно их я и защищала. Но верным ли способом? Увы, бороться с несправедливостью имея при этом холодный рассудок, я не могла. Забавно, что при всей своей ответственности, я была неспособна справиться со своей яростью, давая ей выход в самые неподходящие моменты. Зазвонил телефон, и на экране высветился номер матери. Как не вовремя. Только не сейчас. Чутье подсказывало, что если я возьму трубку, то потоков брани не избежать. Но телефон не унимался. Негодование, доселе разрывавшее мне нутро, вырвалось наружу громким выдохом. Мама, в конце концов, не виновата. — Алло. — Деянира, как твой первый учебный день? — Голос матери звучал буднично. — Представляешь, моя соседка, миссис Эванс, ну помнишь, я тебе рассказывала про нее, сегодня сказала, что приезжает ее внук. Ой, я столько всего слышала про него. Он, оказывается, тоже учится в Академии… — Мам, сейчас не время. — Да ты только послушай, — мать тарахтела без умолку. На самом деле ее не интересовала моя жизнь. Ее больше заботило здоровье чужих собак, семейные разборки пары в большом доме по соседству, скидки в супермаркетах и прочие жизненные мелочи. Меня всегда удивляло, как мой возвышенный отец мог жениться на столь приземленной женщине. Я миновала коридоры, стараясь никого не задеть и вполуха слушая, что говорила мать. Но когда за мной закрылись двери художественного корпуса, перед глазами все поплыло от неожиданной вспышки фотокамеры. — Чертов придурок, — громко выругалась я, глядя в лицо юноше, чьи черты мне показались смутно знакомыми. Чернота заволокла небо, поистине превратив день в одну из «мрачных картин» Гойи. — Извини, — ответил он, виновато потупив взор. — Что-что? — раздалось в трубке. — Ничего. — Я направилась прочь, лишь запоздало осознав, что тот юноша с камерой не кто иной, как бариста из кафе. Небесный свод будто дал трещину и обрушил ливень, окрашенный отблесками молний, и я, нажав отбой, бросилась бежать. Дождь беспощадно промочил все мои вещи, с волос капала вода. Но зато вся злость, что бушевала во мне, вымылась потоками августовского все еще теплого ливня.   [1] Langhús – длинный дом викингов [2] Гетеры – женщины в Древней Греции, по функциям подобные гейшам в Японии, но при этом еще и способные снимать сексуальное напряжение мужчин.