Связанная

Глаза очерчены углем,

И капли ртути возле рта,

Побудь натянутой струной

В моих танцующих руках.

Каких бы слов не говорил,

Такие тайны за тобой,

Что все заклятия мои

Тебя обходят стороной.

Открыта дверь, тебя я жду

В одну из пепельных ночей.

И твои руки обовьет

Змея железных обручей.

Один лишь шаг до высоты,

Ничуть не дальше до греха,

Не потому ли в этот миг

Ты настороженно тиха?

группа «Пикник» — «Глаза очерчены углем»

      Ночь сегодня была особенно красивой, хотя Хелависа в принципе любила её больше дня. Но именно сейчас небо казалось особенно влекущим и притягательным. Если бы не подсвет городских огней, оно было бы густо-фиолетовым, как будто кто-то пролил чернила, но фонари снизу добавляли в беспросветную августовскую тьму рыжеватого тепла.       Только что отгремел концерт Мельницы, Петербург очень тепло встретил московских сказочников-фольклористов, впрочем, как и всегда. Наталья покинула здание «Октябрьского» и наконец выдохнула — чувствовалась привычная приятная усталость после выступления. Она уже готовилась разгрузить голову от массы мыслей и впечатлений и прогуляться по ночному Питеру, отключив мобильный и забыв обо всём, как этот самый мобильный мелодично тренькнул. Наташа потянулась к карману, достала телефон, открыла уведомление и тут же теплая, немного пока ещё скованная улыбка тронула её губы.       — Здравствуй. У нас только что было выступление в Ледовом. Насколько я знаю, ты сегодня в Октябрьском пела. Увидимся, если ты не слишком устала? Я уже дома.       Эдмунд, как всегда в переписках, лаконичен, Наташа уже привыкать начала к этому. У него стиль почти везде немножко деловой, иногда с искорками тихого смеха над происходящим вокруг.       Она ответила так же коротко:       — Эд, я только за, ты же знаешь, мы и так видимся раз в столетие.       Хелависа мысленно усмехнулась: «Ну, Катюша-сводница! Уверена, это она повлияла на Сафронова, Эдмунда, да и остальных тоже, чтобы концерты у нас в Питере совпали!». Но все же она была искренне благодарна Катерине, умевшей всегда улаживать любые дела, связанные с организацией концертов, а тут она действительно будто бы решила свести их. Все-таки обоюдная музыкальная деятельность имела побочный эффект — Эдмунд очень редко видел свою Хэл, как он продолжал иногда её называть.       Наталья решила не вызывать такси, а пройтись до ставшей уже родной улицы пешком, а заодно разложить по полочкам рой мыслей, внезапно нахлынувших на неё.

***

      Впервые за много лет в душе была теплая наполненность, вместо прежней прожженной дыры. Хелависа думала, что сейчас спит и через секунду проснется — и развеется ночной Питер, короткое сообщение и городские огни, а она вновь будет одна, эта страшная мысль часто навязчиво долбила мозг, но никогда не оказывалась правдой. Почему-то за целый год даже вездесущие фанаты не прознали об их отношениях — наверное, все дело в безупречной репутации Эдмунда и его имидже этакого гуру-волшебника, который вообще выше всего этого. Но такой расклад обоих, а в особенности Наташу более, чем устраивал, потому что оба придерживались мнения, что поклонникам вполне достаточно знать их имена, лица, голоса и возраст, остальное уже личное.       Появлялась периодически и мысль о том, что система «родственных душ» в мире все-таки существует с реинкарнацией вместе, потому что даже тогда, на судьбоносном летнем фестивале, когда они впервые увиделись, и Эдмунд, и Наталья почувствовали, что они будто бы знали друг друга и до этого, в одной из прошлых жизней, хотя, может быть, это и глупо совсем…       Но, так или иначе, а Наталье наконец-то было хорошо. И она была не одна, а это ей казалось главным.       А ещё с Эдмундом она наконец-то узнала о том, что красива, что кожа у неё идеального чистого цвета, что румянец на щеках мог бы быть смело предметом зависти сказочных царевен, что она вовсе не неправильная и не больная. Потому что если тебя любят, то сама себя тоже учишься любить, не сразу, конечно, но приходишь к этому под руку со своим наставником по любви к себе. И Хелависе удалось прийти.

***

      Скрипнула старая, кажется, дубовая, темно-коричневая дверь, Хелависа скользнула внутрь, в полумрак помещения, успев удивиться тому, что дверь была не заперта — значит, её точно ждали. Почему-то Эдмунд редко включал «верхний» свет по вечерам, но к таким загадочным странностям она привыкла, несмотря на редкие встречи.       — Ты здесь? — на всякий случай задала вопрос, так тихо было внутри.       Вместо ответа перед ней появился тот, к кому она обращалась. Эдмунд, специально ли, или нет, не стал переодеваться пока после концерта, по крайней мере на нём был все тот же выходной доломан, предмет зависти фанатов и даже некоторых коллег по сцене. Если бы Наталья не мерила его сама пару раз, то, по примеру остальных, думала, что он либо священный, либо влитой, а не съемный.       Приветственный поцелуй вышел долгоиграющим, вязким, тянущим куда-то вглубь, в темноту, закручивающим все внутри, голодным — слишком долго оба они ждали этого. На небо выплыла луна, высветила тонкие черты, а страсть только усилилась, и Эдмунд очень долго не отпускал её губы.       Постепенно переключился ниже, к шее, к обнаженным ключицам — Наташа, будто бы специально, надела на концерт легкую, белую, декольтированную блузку. Прикосновения тонких губ Эдмунда были чуткими, осторожными, изучающими, выплавляющими, заставляющими гореть и таять. Иногда он все-таки позволял себе легонько укусить нежную, кажущуюся в лунном мягком свете молочной кожу, чтобы оставить маленькое, светло-красное клеймо, показать, что не может никто, кроме него её касаться. Хелависа готова уже с ума сойти, когда он перемещает поцелуи на её узкие, будто бы из мрамора выточенные запястья, где кожа невероятно тонкая, как кисея, чувствительная, ощущающая каждое прикосновение, особенно такое, ласковое, откровенное, аккуратное. Эдмунд знал, где надо коснуться, поцеловать, провести пальцами долго и нежно, прихватить зубами, так, чтобы благодарно смотрела, чтобы шептала, умоляя о продолжении, словно он сам создавал её, как Пигмалион свою Галатею.       Наталья не пыталась возражать, соглашаться, или умолять о продолжении — сейчас тишина была такой тягучей, обволакивающей и завораживающей, что было бы форменным кощунством её нарушать. Долго продолжалась бы эта изысканная, изощренная, осторожная пытка, если бы не возвращающий с небес на землю испытующий взгляд в глаза и легкое прикосновение к щеке — лучший способ отрезвить, вывести из эйфории. В теплых зеленых глазах Хелависы даже легкое разочарование, но недовольный возглас не успел сорваться с её языка, Эдмунд сразу дал ответ на незаданный вопрос:       — Извини. Я просто решил предложить тебе кое-что попробовать. Это одна восточная… скажем так, техника, но правильнее было бы называть её искусством. Оно строится на полном доверии партнеров друг к другу, я думаю, что тебе бы это понравилось, но мне нужно твое согласие и обещание целиком мне довериться…       — Да, — она даже не задумывалась, потому что верила Эдмунду так, как себе, знала, что больно он ей не сделает.       — Только если ты хоть на долю секунды почувствуешь, что тебе больно, ты говоришь об этом, слышишь, Хэл? — последнее слово он выделил голосом, будто бы дав понять, что игра началась, что пароль назван — пути назад нет. Наталья кивнула и, повинуясь уже внутреннему голосу закрыла глаза и почувствовала, как Эдмунд одобрительно провел по её лицу рукой — значит, шаг выполнен верно. Становится совсем тихо — кажется, он отошел куда-то…       — Эдмунд… — позвала Хелависа. Пару мгновений ничего не происходило, а потом она услышала дыхание сзади себя, а затем тихий, вкрадчивый голос, совсем рядом с собственным ухом:       — Я здесь. Не открывай пока глаза, терпение, Хэл, терпение. И будь тише, прошу тебя… — у Эдмунда сейчас тон истинного наставника. За этим голосом на край света отправишься, не то, что слегка постоишь с закрытыми глазами.       Вдруг Наталья почувствовала прикосновение чего-то мягкого, но чужого к шее, затем это «что-то» почти невесомо скользнуло по груди, потом обвилось под ней и уже образовалось сзади, как руки ей со всей возможной осторожностью свели за спиной, а затем тонких запястий коснулась, а затем и обвилась вокруг них мягкая, явно из хорошего материала, веревка. Боли, о возможности которой предупреждал Эдмунд нет и следа, и, хоть ощущения совсем новые и непривычные, но Хелависа чувствовала сейчас абсолютное спокойствие и безопасность.       — Ты меня всего-то связать решил? — не выдержала-таки она.       — Ну я же попросил, Хэл, тише…— в голосе Эдмунда слышался мягкий упрек. Связав между собой запястья, он отстранился и затих, явно осматривая дело рук своих и наслаждаясь тишиной.       — А сейчас можно уже глаза открыть? Хочется посмотреть, что ты со мной сотворил! — снова дает трещину выдержка Хелависы.       Но Эдмунд отвечает положительно, она открывает глаза и косит ими вниз, пытаясь осмотреть себя.        Выше пояса она обездвижена почти полностью, у неё есть возможность только шевелить кончиками пальцев и шеей, остальное тело связано черной веревкой, на шее, груди и талии — сложные, красивые узлы, переплетения, как будто бы он писал и тут же исполнял музыку прямо на ней, создал себе настоящую Живую Виолончель. Тут уже любые вопросы и праздные разговоры о происходящем отпадают сами собой — не сейчас, не тогда, когда ты стала искусством, инструментом для мастера, созданной им женщиной, не сейчас, когда руки Эдмунда вновь подарили прикосновение изящной шее, провели пальцами выше, к губам и дали их поцеловать, не сейчас, когда весь мир для них сжался до размеров освещенной только свечами и Луной за окном закрытой комнаты.       Эдмунд действительно играл на ней, водя пальцами по причудливым узлам, по совершенным, будто по золотому сечению изваянным изгибам тела, его прикосновения говорили лучше любых громких фраз и красивых стихов, он выражал восхищение ею именно так, тихо и трепетно, как своей Музой и новым творением, настоящим огнем во плоти, проникшую даже в его сдержанную, спокойную, хитросплетенную, мало кому доступную душу и полыхавшую там. Он неоднократно произносил её второе имя, ею же придуманное — даже оно было огнем, жарким, искренним, настоящим. И он горел вместе с ней, жег её сам, оставляя новые и новые поцелуи на шее, спине, плечах, для него было священным даже то, что касалось её хоть раз. Она для него красива всегда — одета ли, раздета, улыбается, или печалится, но он готов душу продать за то, чтобы вечно слышать её схожие с музыкой вздохи. Или смех, заливистый, ставший по-настоящему искренним с недавних пор.       Впереди все ещё ночь, любимое для их обоих время. Время загадок, страсти и самых-самых захватывающих приключений, только ночью можно достать откуда угодно хоть веревку, хоть плеть, хоть кисть, хоть перо — и это не будет грехом или праздным, пустым времяпрепровождением, потому что когда небо темное, а город мигает огнями — позволено все, что с таким увлечением крушили днём, при свете.       Наверное, только когда первое утреннее дыхание обдало Петербург и первый трамвай призывно зазвенел, приглашая сесть ранних пассажиров, Эдмунд и Хелависа вспомнят о времени и о том, что не спали, а надо бы…       А пока она бабочкой трепетала в танцующих по всему телу руках Эдмунда, находилась в экстазе каждый раз, когда он немногословно шептал ей что-то на ухо, и когда его руки оказывались слишком близко к лицу, целовала их, в проявлении любви и благодарности. Сегодня она позволила ему все. Глаза очерчены углем, А ты не выпита до дна, И этой прихотью одной, Душа беспечная больна. И я надеюсь, этот мир Не утолит тебя ничем, И на руках твоих уснет Змея железных обручей.