The power of revival

Целуя чужие хладные губы, Исида отпускает его в Дуат, на мирные поля Иалу. Слезы богов – фианиты, блестящие на солнце, когда их гладили длани Ра. Ими омыто чужое тело, в котором осталась лишь вязкая смола и терпкий воск пчёл. И ни капли злата крови. Среди живых нет боле божества её. Он наравне со смертными следует к залу двух истин. Но сердце его будет легче пера. А что осталось от Исиды? Так, ничего. Осколки бронзы да надрывный крик, в котором горечь её жизни, улетающей быстрее, чем цветок, подхваченный Шу. Исида кричит, как не ревут грозные львы нубийской пустыни, и не шумит Нил. В рокочущей тишине она и тело Осириса – единственное, что существует в этот миг. Остальное – темнота, ведь Апоп поглотил мир. Но отчаянье проходит слишком быстро, стремглав, краски снова возвращаются. Но не такие яркие, как прежде. Мироздание всё ещё стоит. И от этого лишь горче. Это всё не кошмар, проходящий с первым явлением Ра. Исиду больше никто не успокоит, некому. Она всё хватается за похолодевшее тело, целуя его куда придется. Её пытаются отвести – попытки тщетны. Нефтида, преданная сестра, оказалась предательницей. Сейчас она рядом, твердит другим оставить безутешную Исиду. Не видеть бы её вовек. Но вечность слишком мало для богов. Смертные не подозревают, как их идолы подобны им. И это к лучшему. Однажды они узнали – Сехмет долго и мучительно убивала их. Исида помнит, как воды Нила стали алыми. Лучше не сведать, что великие правители умирают, а цветущая душа может быть выжжена в миг. И боги также плачут и страдают. Пусть эти тайны навсегда останутся великими. Их разгадка – конец эры всевышних богов. Станут обычными, чего они так боятся. Поэтому молчат. Поэтому холодны и недосягаемы, как звёзды на шелковом одеянии Нут. Но Исида готова поведать все секреты, стать смертной, убить себя – всё что угодно. Лишь бы попасть в Дуат, либо быть съеденной Амамат. Любой путь, который прекратит её страдания. Но Маат не дарует ей этой участи. Кара богини правды жестока. И справедлива, но что для Исиды истина, если убита душа её души. Если осталась одна пустота, скверна, в которую можно только провалиться и захлебнуться в её стылом мраке. Страдания не бывают вечны, когда престол занимает новый правитель. Исиде не позволяют оплакать Осириса, как следует. Жестокий Сет упивается ее воплями гораздо больше, чем игрой музыкантов, танцами рабынь. Нефтида подле него с глубокой тоской глядит на убитую горем, но сказать что-то против мужа не может. Повелительный хлопок – во дворце снова праздник. Крича, проклиная всё, что дышит, на что падает луч божественного солнца Ра, Исида понимает, что ей не место в празднестве убийств и пиршеству зависти. Есть ли отныне пристанище, в котором можно обрести покой? Не сыскать во век теперь оазиса, кусочка неземного блаженства, момента счастья, которое течет сквозь пальцы. С каждым мгновением его становится до болезненной обиды меньше. Оазис оказался сухим миражом песка, лазурь спряталась за тучами тоски. И коль черная земля скорбит, то пусть и небо оденет траур. Скажи, Осирис, что любишь ещё хоть раз, дотронься, загляни в глаза. Исида готова бормотать мантру вечно, но тело бренное молчит. И боле ничего не скажет. Сет убил всё. Он убил великого небтауи, старшего сына Геба. Он убил Исиду. Истлел весь Египет. Горе заставляло кричать, боль заставляет молчать. Никто не обратил уже внимания на некогда царицу. Всем стало плевать. Даже пропади она из этого мира, то никто бы не заметил. Не захотел заметить. Потому что правителю теперь всё равно. Исида поднимается. На пошатывающихся ногах выпрямляется, не обращая внимания на дрожь в изящных руках: - Так пускай же весь Та-Камет станет для тебя сухой пустыней, в которой можно только иссохнуть и стать лишь песком в дюнах. – она хрипит тихо, словно пепел застрял на зубах. Но говорит всё громче, но не звонче. Слова её – слезы, что глухо падают на чёрную землю. – Я, Исида, богиня великой магии, проклинаю всё твоё правление! Сет кричит ей вслед, Нефтида вторит ему. Но она уходит. Растворяется в песках, залитых красным солнцем. Всем всё равно. Исиде нет разницы, куда она бредет. Она убита, а значит и смысла ни в чём нет. Сет правил пустыней, которая никогда не созидает, а лишь разрушает. В песках гибло всё. Там не растут цветы, мертвые иссыхают в труху. Но пусть Египет погрузится в океан хаоса, имя которому Сет. Да будет же так.

***

Дни складывались в недели, те в года, а боль не проходила. Мироздание не рушилось. Радость пропала. Жизнь и звуки померкли. В них слышался лишь его голос. У Исиды так и не было ответа, где искать помощи. Где найти жизнь? Ум не понимал, но сердце – разбитое, искалеченное – всё равно вело её. Туда, где царствует справедливость, которую давно утратил Египет. Сухие пески беспорядочно гуляли в библиотеке Тота. Пыль папируса прилипала к коже, путаясь в волосах. Весь дом мудрости – библиотека вечности и смиренной тишины. Хмун – город незыблемого солнца, резных обелисков. Весь город стоял на мудрости, поэтому Тот – его незыблемая часть. Элемент, отсутствие которого развалит всё. Мудрость нужна всем. Не только людям, не только городам. Богам. Боги порой – а если не лукавить, то зачастую – слепы. Они не хотят лицезреть плоды, взошедшие от семян их поступков, не хотят встречаться с жестокой хладнокровной истиной. Не к многим приходило осознание своих ошибок. Тот надменно покоен. А Исида пред ним уж на коленях. Жена некогда великого фараона, молила о помощи как оборванка. Когда-то она была в золоте, но остались лишь страдания, причиняющие достаточно боли за её божественные грехи: - О, я молю тебя, мудрейший Тот, – голос дрожал, как тростник при лёгком дыхании Шу по утрам с севера; рвался легче папируса, – его бы просто увидеть, заговорить. Коснуться. Исида готова умолять до хрипоты, до безболезненной смерти, до суда двух истин, где держась за платье богини справедливости будет снова молить. Унижаться на коленях перед Маат прежде, чем та хладнокровно толкнет её в пасть Амамат. Когда-то давно, когда Ра ещё не восседал на своей ладье без устали, Исида обидела жену мудрейшего Тота, воплощение справедливости, неусыпное и зоркое око Ра, своего отца. Мать правды, парящая на крыльях невинности Маат. Ее наказание справедливо, несомненно. Исида плачет в раскаянии кровавыми слезами, выстилая себе ими дорожку в зал двух истин. Но и там её бедному сердцу суждено потерпеть крах. Перо легче. Несправедливо легче; в Маат давно нет невинности, которой поклонялись смертные. Слишком многое в ней оборвалось, слишком часто ветер метал из стороны в сторону, разбивая чистоту о грязь острых скал. Смерть отца, который навсегда вознёсся на божественную ладью, боль сестры, которая утратила свою сущность – любовь. Маат переменилась. Разучилась верить. И богам, и людям, и всему живому. Исключение – лишь Тот. Мудрость никогда не обманывала и не предавала. Сейчас Маат здесь, с ним, слышит каждую мольбу. Исида не ощущала лёгкой поступи среди огромных колонн. Маат гуляет ветром в глубинах библиотеки, прислушиваясь. К горькому плачу, блаженному спокойствию Тота. Который позволяет решать своему сердцу. Сам он – расчет, ум. Маат – сердце, легкое перо на весах истины. Лишь она определяла, куда они склонятся. В этот раз в сторону несчастных. В сторону надежд, стремительно превращающихся в реальность. В сторону милосердия. Маат является в сизом холодном сиянии. Прямая, как стрела, пропитанная ядом. Сухая, как раскалённый песок. Но по лицу её скользила редкая, почти несуществующая слеза, которая сразу исчезла. Маат говорит ровно и покойно: - Вам дана лишь ночь, Исида, – она поучает, как малого ребёнка. Как строгий учитель своего нерадивого ученика, – больше никто не сможет вам дать. Ни я, ни Тот, ни мой великий отец. Маат окидывает взглядом Тота и кивает ему. Он понимает её без слов. И в его взгляде столько спокойной нежности, сколько никто не видывал в боге мудрости. И никто не знал, что её столько может быть. Эта истина, доступная только Маат. Та знала всё. Сейчас, вынеся свой вердикт, она растворилась среди теплого воздуха и книжной пыли: - Помни, Исида, у вас будет время лишь от заката до рассвета, – слова Тота – шуршание сухих страниц, в которых таились несметные знания. Сейчас его слова – вода для жаждущего в пустыне. Слишком ценны, что сразу же превращаются в бесценность. А Исида уходит, уповая на чужую магию, в жёсткой, но странно спокойно сегодня пустыне оставаясь ждать закат. Она поджимает колени к себе, приобнимая их – жалкая попытка получить тепло. Время заката стремительно утекало хрупкими песчинками. Ладья Ра заходит за горизонт – настает ночь, время всего злого, всего сокровенного: - Исида, – она слышит его за спиной, но будто всё – иллюзия обмана, придуманная круглолицей луной. Но одного взгляда достаточно, чтобы понять: образ её мужа – сплошная реальность. Осирис выглядит живым, хотя он иссушен внутри, он мумия. Но это неважно. Исида чувствует себя точно также. Но ощущение горячими руками холода загробного мира возвращает к жизни. Осирис порывается сказать что-то еще после долгой мертвой тишины. Но слов, таких желанных, уже не нужно. Он может ничего не говорить. Исида готова проронить заветные слова, прося никогда не покидать. И больше не нарушать ночной момент жизни: - Лучше ничего не говори, – она качает головой, с осторожной нежностью касаясь мужских плеч, увешанных золотыми ожерельями правителя. Колыбель слов, успокаивающих плавностью, ни к чему. Осирис может молчать. Ничего не нужно. Исида дождалась. Вера её не была напрасной, не сгнила в водах Нила, не иссохла в песках. Она здесь, живая. Как цветок – колючий – проросла в зыбкой почве. На краткий миг видит, на краткий миг ощущает. Зловонные раны не кровоточат этой ночью. Уже завтра она будет не исушенной мумией, а почти полностью живой. Луна плыла по небосводу, превращая ночь в бесконечность звёзд. Солнце взойдёт, как всегда. Но встреча, не предназначенная судьбой, изменила ход истории... Через семьдесят пять лет бог неба, сын Исиды и Осириса, положит конец правлению Сета.