разбитый ковчег

белые ночи — проклятье, особенно когда твой парень (кажется, парень — не доводилось обсуждать такие детали) нашёл себя в чтении (частично, по твоей же вине). и самым тривиальным, попсовым и пошлым решением володи был достоевский. — господи, скажи, что ты взял «идиота» или хотя бы «преступление и наказание», — смеётся в трубку, а в голосе — детская влюблённость и такого же возраста стыд за свои слова, беспочвенный и неоправданный. — ты можешь взглянуть в мою карточку и узнать сам, — володя на том конце провода заспанный, только-только вставший из кровати, наверное, стоит с сигаретой как всегда. когда занятия задерживались или володе просто становилось скучно, нина подсовывала рекомендации (выучила, что там постоянно брал «рыжий», игриво иногда добавляя «ну, твой» перед) или сама помогала выбрать — в этот раз она переиграла саму себя. — серьёзно? «белые ночи»? — слышно мурлыканье, напоминающее согласие. — я убью нину. — удачи тебе с этим. когда-то главным страхом было не стать особенным, навсегда остаться массой, не реализовать себя, не оправдать внутреннего ребёнка, много-много других горьких «не». было страшно даже заглядывать в детские лица во время уроков: сколько из них займут место тридцатилетнего библиотекаря с квартирой над алкашами? у скольких ковчег разобьётся после вуза, а у кого и раньше? володя один такой ковчег в своё время спас: показал, как управлять, и успокаивал всё плавание, оправдал закон «каждой твари по паре» (володя не тварь, а если и божья, то скорее божья милость). на календаре у стойки число — 13 июля. середина лета совсем близко. скоро пять месяцев с первой встречи. скоро месяц, как рубинштейн понизил дозу. у каждого пути есть своя цель, и путь простого петербуржского библиотекаря, встретившего в беспросветной пучине быта и серого цвета свой маленький луч, ведёт к родному чердаку через знакомые стеллажи, станции метро, запах латте (володя научился делать и его — чтоб не тратить скудную педагогическую зарплату на хипстерские стаканчики от бариста-студентов вшэ) и надписи на арке у парадной. среди граффити и неаккуратно выведенного бродского красуется спрятанное в углу «в + = любовь». вторая буква стёрлась — надо бы подправить, как пойдут гулять. — ты чего не заходишь? — стоит только повернуть — рыжая макушка в дымной волоке под козырьком. — ну, во-первых, у меня нет ключей, а твоих соседей я знаю, — володя сразу же выбрасывает окурок. — во-вторых, я знаю твоих соседей, поэтому решил сопроводить тебя. темнота парадной и холод — ничто, когда чужие губы (откуда ягодный вкус? с кнопкой курит или пирожок по пути съел?) касаются уголка собственных, неуверенно оставляя поцелуй. быстрое движение — чтоб никакие мамы с детьми или того хуже папы с бутылками не засекли — вызывает табун мурашек, оцепенение, непонимание, куда, откуда и зачем. зато на вопрос, кто, не даёт и секунды поразмышлять: — ты идёшь? — у володи новая олимпийка, купленная на первую зарплату педагога спустя столько времени. с той же зарплаты володя купил подарочное издание хармса за пять тысяч кровных. — да, просто задумался, — в голове только мысль, как же сильно он любит володю. на стенах продолжение народного творчества, включающего матерные частушки и лаконичные выражения в стиле «ленка шлюха!» и «петр кв. 209 отдай долг», по которому приятно вести подушечками пальцев — что-то родное до боли. иногда хотелось от этого отказаться, переехать, куда тебя действительно полюбят таким, какой ты есть на самом деле, но сейчас — уже достаточно долгое «сейчас» — есть только желание взять за руку, уткнуться носом в пропахшую одеколоном шею и спрятаться от мира подальше, в доступный только им рай. володя как-то успел перехватить пакеты с едой: ничего особого, покупные готовые блюда с мясом и мучное из булочной. под володин голос — он повествует о работе, о новых детях, о новой жизни — льётся вино и молчит радио. любовь к музыке поутихла, как только появился володин голос. — …и он смешной такой, поплыл по-собачьи, а я стою и даже не знаю, что ответить ему! — микроволновка пищит, и хочется её проклясть. — что у тебя на работе? — как всегда, — горячий пластик слегка обжигает, почти незаметно — всё внимание на чужих глазах. — ты опять поздно лёг? — не переводи разговор, — ставит неполный бокал на стол и лезет обниматься. — да правда всё как всегда, — володе нельзя перечить — потому что… потому что не хочется. — дети, книги, нина пораньше отпросилась на свидание. — ты всё-таки её пожалел? — носом тычется в ключицу, и вот бы не растечься в чужих руках, как кубик льда, как железо в кузнице, как… — да, но я это запомнил! поцелуи володи осторожные: трепетные, не переходят грань (просто не время), не сползают вниз, оставляют жар на щеках. — давай есть, я за день проголодался, — он хватает за руку и ведёт, оставляя последний след в районе уха. они болтают о чём-то ещё: город, ненавистный транспорт, туристы на невской, планы на неделю, что-то о ницше, что-то о довлатове, что-то снова о работе. — я понимаю, что двоих нет, — володя с набитым ртом как всегда, не заткнуть его да и не хочется — лучше выбить каждое его слово на руке-ноге-сердце, впитать каждый звук в себя. — пошёл к раздевалке, конечно же, слышу два голоса. и только войти хотел, как один из них: «ну вот утонем мы сегодня, рассвет же всё равно наступит! какой тогда смысл идти на тренировку?» — интересные теперь шестнадцатилетки, — мягкая улыбка в ответ. — да, я за ними потом весь час глядел, а то не хватало мне тут утопленников ещё, — он съедает последний кусок мяса и, запив, внезапно обрывает тишину. — как думаешь, будет рассвет после нас? — для нас его точно не будет, а значит — нет, — чёрная бездна в душе становится воронкой. — я думаю, надо думать не о мире в целом, а мире субъективном. — то есть, думать относительно себя? — да, — кивок, верхняя пуговица расстёгивается от духоты (открыть бы окно, только странно будет выглядеть). — если слишком много думать о других, можно пропустить свою жизнь. — поэтому я думаю только о тебе. нежные пальцы бродят по телу, ощущаются как мрамор, как фарфор, как самая приятная ткань, бархат или атлас — он забывается в володиных касаниях, забывает про грязную посуду на столе и завтрашнюю смену, забывает про весь мир, стоит услышать своё имя чужим басом. стон за стоном, поцелуй за поцелуем — вселенная исчезает, мир уходит из-под ног, в голове только одна мысль, простейшая до уровня человека прямоходящего: володя. — знаешь, какой сегодня день? — разморённый, он сидит на подоконнике, рассматривая капли пота на чужих рыжих волосах. — тринадцатое июля, а что? годовщина не сегодня, я это хорошо помню. — сегодня праздник рая для дураков, — сигареты после секса как символ стабильности, горечь после сладости, двойное помутнение — только так объяснить можно слова: — ты мой рай. — вообще-то дурак тут только я, — володя обнимает со спины, устраивает голову на плечо и льнётся котёнком, ластится. — и видишь, в чьей квартире нахожусь. задумайся об этом. — я люблю тебя, володь, — поцелуй в макушку — вместо «говори, не останавливайся», вместо просьб остаться и многословных монологов о чувствах. — а я тебя, — поцелуй володи — клятва в вечной любви.