Остаться собой

      Тилл поднял трясущуюся руку и спустил курок со звонким щелчком, тщетно пытаясь навести на Ивана прицел. Дождь лил, как сумасшедший. Гигантские капли бились о крышу здания, наполняя до этого незаметные неровности грязными лужами.       — Не подходи, — глухо выдавил Тилл, не слыша самого себя. Его губы, сжатые в белую линию, судорожно дрожали, а брови почти сходились у переносицы, выражая мнимый гнев.       Иван замер в шаге от металлических прутьев, похожих на заборчик клумб, но более безучастных, хранящих в себе не красоту и аромат бутонов, а запах краски и человеческого отчаяния. Поднимая руки и убеждая оппонента в своей беззащитности, Иван молча смотрел в глаза, сейчас походившие на острые иглы ели, но никак не на хрупкие березовые листочки.       — Перестань, Тилл. Чего ты добиваешься? — Ивану пришлось кричать, чтобы шум дождя не заглушил его слова. Тилл опасливо пошатнулся, измученно сжимая пальцы висящей руки.       — Замолчи, — рявкнул юноша из последних сил, целясь куда-то в плечо. Взгляд и без того был мутным, а дождь лишь усугублял ситуацию, смывая четкость и резкость реальности перед глазами.       Часто дыша, он чувствовал, как неприятно его кофта липла к телу, как мокрые насквозь штаны тянули его вниз, как ледяные капли стекали по лицу. Ему было противно здесь находиться. Он не хотел видеть никого. Ни Суа с ее вечно лояльной улыбкой, ни Луку с его вечно надменной осанкой. Ни Мизи с ее вечно наивно-добрым взглядом. Ни уродливых гибридов, ни жирных стариков, ни больных фанатов.       Ни Ивана. Только не его.       — Если хочешь меня пристрелить, целься вот сюда, — пальцем, скрывающимся под плотной черной тканью перчатки, он указал прямо в центр своего лба.       Казалось, Тилл мог бы запросто сломать свои зубы, отчаянно сжимая челюсти. Спина ныла от усталости; в ушах застыло эхо дождя, сжирающее мысли. Весь мир будто насмехался над ним, принижал, умалял, презирал. Ему хотелось сбежать. Хотелось бросить этот чертов пистолет и исчезнуть за дверью пожарной лестницы, не оглядываясь. Или просто прыгнуть вниз, без всяких сомнений и раздумий. Но он продолжал стоять как вкопанный, исследуя взглядом и без того знакомый силуэт, смываемый адским дождем.       — Скажи, чего ты хочешь, Тилл? Что тебе нужно? Неужели это что-то настолько особенное? Настолько, что это есть только у нее? — его голос срывался на крик, который Иван больше не мог контролировать. — Тогда я сделаю все для того, чтобы это получить. Я отдам все, что у меня есть, если это сделает тебя счастливым, слышишь? Скажи мне, что я делаю не так? Или это со мной что-то не так? Я недостаточно милостив? Недостаточно мил? Что мне сделать, чтобы меня было достаточно, Тилл? Помоги мне, поговори со мной…       Тилл не заметил, как Иван подошел ближе. Теперь их разделял всего один шаг — незначительный, маленький шаг, способный разрушить ту гигантскую стену, которую Тилл выстраивал долгие годы, меньше чем за секунду. Он настолько привык жить взаперти, в стеклянном шаре, в одинокой кирпичной коробке, что попросту перестал чувствовать себя частью чего-либо. Мир больше не делился на черное и белое, он превратился в грязную серую массу, плавающую перед глазами изо дня в день. И настолько этот мир стал ему привычен, что он совсем перестал скучать по тем временам, которые и так вернуть было нельзя. Да даже если бы и можно было, он бы точно отказался. Одна лишь мысль о том, что ему придется пережить все это заново, ужасала до головокружения.       Тилл сам был виноват в своем несчастье, он это знал. Он также знал, почему Иван ненавидит дождь и как тяжело его в этом переубедить. Он знал, что Иван не мог найти общий язык с животными — да и с людьми, в принципе, тоже. Знал, что Иван мог бы съесть несколько яблок за полминуты и просто ненавидел апельсины. Что Иван имел странно широкий кругозор, не любил рыться в земле, клал руку под голову во время сна и совсем не умел кувыркаться. Тилл знал о нем очень многое и считал это чем-то «само собой разумеющимся».       А Мизи?       Она любит животных. И дождь. И, наверное, все на свете. Тилл точно не мог сказать, знает ли Мизи азбуку Морзе, любит ли жаркую погоду, верит ли в параллельные Вселенные… В сущности, он не мог сказать о ней практически ничего, но она продолжала ему нравиться. Тилл сам не знал причину такого всплеска эмоций, просто принял эти чувства, считая целью своего существования — заполучить сердце улыбчивой девчонки с розовыми волосами. Но имело ли это хоть какую-то ценность? Тилл совсем не был уверен, что его «любовь» к Мизи и есть то высшее чувство, о котором все без умолку говорят. Возможно, так ему было проще смириться со своей судьбой, с миром, в котором он был вынужден выживать и с мыслями, которые не давали ему покоя.       Взор Тилла прояснился, и он тут же пересекся взглядом с глубокими черными глазами, наполненными печалью, отчаянием, мольбой и чем-то странным, не похожим ни на что другое. Неведанная смесь доверия и гордости, доброты и заботливости. Так смотрит жена в след солдату, уходящему на свой последний бой, или бездомное животное, которое впервые в жизни приласкали чьи-то теплые руки. Было в этом взгляде что-то до боли родное, что хочется поймать мертвой хваткой навсегда.       — …тебя, — Тилл будто вышел из транса, уловив лишь последнее слово всей речи Ивана, вдруг схватившего его за плечо.       Казалось, несколько мгновений Тилл лишь молча смотрел в чарующую черноту глаз, страшась пошевелиться. Секунда, и странный импульс заставил юношу броситься в сторону друга, обхватывая напряженную спину руками. Тилл прижал голову к родному плечу, прячась в складках мокрой одежды и болезненно всхлипывая. Тяжелые руки в ответе легли на его спину, хватаясь, как за спасательный круг, а мокрая черная челка щекотала ухо, прижимаясь к нему все сильнее. Судорожно выдохнув, Иван сжал дрожащего юношу, вкладывая в этот жест всю теплоту, на которую только был способен, боясь спугнуть Тилла, словно редкую бабочку, приземлившуюся на кончик пальца. Пистолет с хлюпом упал в лужу рядом, когда Тилл с силой впился пальцами в окаменевшую спину Ивана обеими руками.       — Прости… — пробубнил Тилл между безвольными всхлипами, боясь пошевельнуться.       — Все нормально, все хорошо, — прошептал Иван, надеясь, что его слова не заглушает поганый ливень.       — Нет, я… Мы должны были сбежать… Все из-за меня, прости, Иван, пожалуйста, прости, — судорожно затараторил Тилл, не слыша самого себя.       — Ты не виноват, я знаю… — болезненно тянул Иван глухим голосом, — ты не мог, я понимал это. Я тебя знаю, я слышу все твои мысли.       Юноши рухнули на колени, прижимаясь друг к другу так, словно искали в чужих телах мнимое тепло догорающего огонька в ледяной пещере. Тилл — беспомощно, Иван — любовно. Плечи Тилла продолжали содрогаться; дождь ехидно властвовал над несчастной парой разбитых вдребезги сердец. Та тонкая нить надежды, тянущаяся через километры проведенных в «зоопарке» дней, километры всех страхов и обид, километры оголенных тел мерзких толстяков, упивающихся беспомощностью мелкого мальчугана, была натянута до предела, издавая тихий скрежет и изнывая о помощи. Та тонкая нить надежды, лопающаяся от нескончаемых попыток ее разрезать — будь то нож, кусочек лезвия или ее равнодушие, — иссохла и отощала. И та же тонкая нить, уже не способная тянуться и переливаться, уже не представляющая из себя ничего, кроме как мелкой нити паутины кровожадного тарантула, сжирающего себе подобных, уже не спасающая от одиночества и скверных мыслей, существовала лишь благодаря Ивану.       Верх глупости, но Тилл не мог этого отрицать. Лишь один человек не был одурманен его тонкими запястьями и впалым животом, его взрывными эмоциями и уступчивой смиренностью. Лишь один человек был поглощен его болью — чистой и по-настоящему искренней. Такой, что иногда открываешь глаза посреди ночи и не можешь пошевелиться, обливаясь слезами. Или такой, что со стиснутыми зубами представляешь, как с разбегу влетаешь в бетонные стены, мысленно моля о пощаде. Яростной и кричащей, похожей на стаю гиен, изголодавши облизывающихся и ходящих кругами. И Иван впитывал всю боль, жадно хватаясь взглядом за светлую макушку, терпеливо смывая «грязь» клиентов ледяной водой, беспричинно ухмыляясь при встрече с усталым зеленым взором.       После провального побега он больше не геройствовал, не искал возможные отходные пути, не говорил почти ни с кем. Но он был здесь. Всегда. Куда ни глянь, везде заприметишь торчащие черные волосы. Тилл никогда не просил, но Иван оставался рядом просто так, не делая абсолютно ничего и ответно чего-либо не требуя. И, казалось бы, есть он или его нет — разницы никакой, но ощущалось его реальное отсутствие совсем иначе. Тилл никак не мог разобрать, чего на самом деле добивается Иван, в конечном итоге смирившись с его невидимым присутствием.       Ему не нужно было ничего, кроме места, куда хочется вернуться, где царствует безопасность, где не нужно жертвовать или убивать, где не нужно продавать свое тело или душу, где можно останавливать время и позволять маленьким росточкам и солнечному свету вплетаться в тело. Дом — значит стабильность, а стабильным в его жизни был только Иван. Думать о нем в таком ключе было непривычно, хотя, возможно, то были лишь секундные сомнения.       — Все в порядке, скоро мы будем дома, — выдохнул Иван прямо в ухо, заставив волну мурашек пробежать по холодной спине. — Я здесь, Тилл. Я тебя спасу.