...
23 июня 2024 г., 17:58
— Йечан, паршивец, вернись!
Но его уже и след простыл — только на мощёной улице слышно стук каблуков об уснувшие камни.
Бежать по ещё дремлющему городу, вдыхать полной грудью свежий воздух, кутаться в зябкость морского бриза, чтобы потом выпорхнуть на зелёный холм, ловить первые лучи восходящего солнца, цепляться за них узловатыми пальцами, натягивать их на гриф видавшей виды скрипки, выуживать солнечных зайчиков вместо нот — хватать их пальцами за уши, заглядывать в красные глаза и отпускать резвиться в шелковистой траве.
Мальчик-ветер, дыхание города, случайный терпкий глоток прохладного вина из одуванчиков, вечерний зной и рассветный призрак.
Йечан улыбался новому дню подбитыми в уголке губами, замерев со смычком в руках. Побежать бы по солнечной дорожке на море, ворваться бы в светлость солнца — вот тогда, тогда бы струны на его скрипке могли издавать те звуки, которые он хочет услышать, которые он слышит в своей голове, но всё ещё не слышал на земле.
Время ползёт вместе с тенью с холма и Йечану нужно бежать дальше — в мастерскую, быстрее! Туда, где рождаются звуки, туда, где его место. Где половицы прогибаются под тяжестью разума мастера, где Йечан учится создавать из мёртвого дерева живые инструменты. Скрипки, вроде его.
Шин лёгкий, быстрый, ветер свистит в белёсых волосах, когда он прорывает сонные покои улицы — он, словно звук, проходит сквозь слои воздуха, растворяется, несётся, пока… Пока не сталкивается с преградой. Его откидывает на несколько шагов, как и преграду, а на лбу зреет ощутимое признание его отличия от звука. Он шипит, поднимается, проверяя целостность чехла за спиной, заглядывая вовнутрь — тепло улыбается недоуменной скрипке.
— Всё хорошо.
Слова звучат синхронно и только тогда Йечан поднимает голову, смотрит на то, вернее, того, от которого отлетел. В нескольких метрах от него сидел мальчишка, его ровесник, так же склонившись над футляром. Но и мальчишка, и футляр, были больше, чем сам Йечан и его скрипка.
Шин поднимается первым, клацнув заклёпками кофра и подходит к пареньку, протягивая руку.
— Прости, — говорит искренне, осветив спокойное лицо щербатой улыбкой. — Она в порядке? — кивает на красавицу-гитару в чехле, на что мальчик так же светится улыбкой — спокойной, как роса утром на траве, от которой всё ещё покалывало холодком ноги.
— В порядке. Эмили очень крепкая.
— Эмили, значит, — Шин руку не убирает до тех пор, пока паренёк за неё не хватается и не встаёт, становясь сразу на две головы его выше. Рука у него большая, мозолистая. Йечан даже представить не может, сколько нужно ему заниматься, чтобы и у него были такие мозоли.
— Эмиллиана. А я Вонсан, — снова по улице капелью рассыпается спокойная улыбка.
— Йечан, а это моя скрипка, — сейчас ему даже немного неловко, что он до сих пор не придумал ей имя.
— Значит, вот как ты выглядишь, — тянет над ним голос и Шину приходится задрать голову, так что с макушки посыпались семена одуванчика. — Я слышал тебя каждое утро. Но не видел.
— Правда? — Йечан щурится и едва не мурчит от удовольствия.
Он бы продолжил, с удовольствием продолжил общение с этим рассветным парнем, но взошедшее солнце припеканием по голым плечам напоминало, что он должен быть не здесь, а в прохладе мастерской.
— Я очень хочу послушать вас с Эмили, — вдруг говорит скороговоркой он. — Давай увидимся завтра на холме. Я покажу тебе солнечные струны, хочешь? Они подойдут и для твоей красавицы!
У того в глазах в топлёной карамели искрится солнце.
Завтра на рассвете Йечан научит его ловить солнечных зайчиков за уши, покажет звук из своей головы. Замрёт, услышав нужное звучание из-под длинных мозолистых пальцев, извлекающих звук, как тягучий мёд — глубокий, насыщенный сладкий. Завтра на рассвете наконец сложится нужный пазл, пройдёт томительное ожидание мелодии.
Солнце отразится в росе, превращая влажные крупинки в хрусталь.