Руки матери

Они сидели, как в детстве Адама, рядом на диване в гостиной. Марджи Дженсен положила свою руку поверх его, лежащей на колене. Она осторожно погладила блестящие золотом суставы и, почти неощутимо касаясь, провела по черному покрытию пальцев. Адам чувствовал, как дрожат руки матери. Эта дрожь была едва заметна, глазом практически не уловить, только нейроэлектрические сенсоры под карбоновой кожей передавали отрывистую информацию. — У тебя рука такая маленькая, — чуть слышно произнесла мать и тут же засмеялась, слишком высоко и резко, даже без КАСИ Адам чувствовал ее смущение: — Ну то есть такая человеческая… — она замотала головой: — Боже! Я имею в виду… — торопясь, принялась объяснять она, — я всегда думала, что у тебя аугментации громоздкие. У Мартина Перка… Ты помнишь его? Наш сосед? Левая рука заканчивается трехпалой клешней, размером с баскетбольный мяч. Он зовёт эту штуку манипулятором и говорит, что так удобнее на работе… — Она замолчала. — Было удобнее. Его уволили, конечно… Мартина Перка Адам не помнил, но это было неважно. То, о чем говорила мать, он прекрасно понимал. Раньше — до Инцидента — ауги с большими приращениями для тяжёлых работ ценились. Они были удобнее «чистых»: сильнее, быстрее, выносливее. Собственно говоря, они и сейчас были такими же, только признаваться в этом теперь было неприлично. — Здесь много аугов, — ее губы дернулись в короткой улыбке. — Из-за Шарифа, конечно. Ты понимаешь. Сюда многие ехали за лучшими имплантами. Ты не подумай, я знаю, что протезы бывают не только громадными, просто почему-то представляла тебя именно с такими. Когда Артур сказал, что ты тяжело ранен и… Я не знаю… Она растопырила свои пальцы и приложила их поверх его кисти, будто оценивая размеры. Адаму вспомнилось, как в детстве он сам любил вот так сравнивать свою руку с родительскими. Вытягивал пальцы, прикладывал ладошку к ладони матери или отца и смотрел, насколько их рука больше. И испытывал невообразимые тепло и любовь: он такой маленький, а они такие большие, они о нем заботятся, они защитят его от всего на свете. Сейчас ему казалось, будто мать пытается сравнить свою кисть с рукою мраморной статуи, которую известный скульптор украсил золотыми узорами, будто ставя подпись на своей работе. Адам напрягся, отгоняя забытое ощущение, что эти черные руки ему не принадлежат. — В Детройте проблема найти работу, — продолжила Марджи. — Аугам, я имею в виду. То есть их, конечно, берут, но неофициально и платят мало, а работать все равно приходится, потому что деваться некуда. Или просто за нейропозин. После Инцидента большинство же уволили… За словами матери Адам слышал вопрос: «Как у тебя дела, сын? Как ты живёшь после Инцидента?» Адам перевернул руку ладонью вверх и аккуратно погладил большим пальцем пальцы матери. Вновь лёгкая вибрация на грани чувствительности: Марджи вздрогнула, когда холодное твердое покрытие коснулось ее живой кожи. Она скользнула по его суставам, пробежалась пальцами по фалангам, чуть надавив на кончики. Они ожидаемо не прогнулись. — Ты чувствуешь, когда я тебя касаюсь? — очень тихо спросила она, будто боясь обидеть, но все равно спрашивая, потому что не могла не спросить. — Да, конечно, — ответил Адам. Он не стал пояснять, как работает искусственная нейронная система внутри его протезов. Мать не интересовали технические характеристики. Он слегка сжал ее пальцы, надеясь, что этот жест ощущается ободряющим. Ощущается… Наверное, слишком «чистое» слово. Вряд ли сильно ободряет, когда тебя трогают манипуляторами, которые пусть и не размером с баскетбольный мяч, но такие же неживые. Ему вспомнилась тонкая калибровка, которую пришлось пройти, чтобы настроить верную чувствительность. Поначалу чашки и карандаши крошились в его руках. Тогда он побоялся бы взять мать за руку. — Во время Инцидента здесь было страшно, — сказала она, и Адам сжал челюсти, чувствуя, как внутри все закипает от злости и холодеет от ужаса. Когда он, наконец, выбрался с Аляски, то позвонил домой. Инцидент в городе, который долгое время был меккой биотехнологий? Он легко представлял себе, что там могло случиться. Когда Артур Дженсен ответил, у Адама камень свалился с души, несколько мгновений он даже не мог заговорить и только слушал повторяющиеся слова отца: «Алло? Я вас слушаю. Алло?» — Хорошо, что Артур был поблизости, он уже возвращался с работы, когда разразился весь тот ад, — мать говорила тихо, но Адаму казалось, что она кричит ему прямо в уши, прямо в сердце. — Он сказал, что ауги сошли с ума и надо прятаться. Мы забаррикадировали все двери, насколько смогли, поднялись на чердак и отсиживались там, а с улицы постоянно доносились взрывы, стрельба и крики. Было так страшно. Взрывы, стрельба и крики — Адам отчётливо, будто просматривая запись, сделанную глазными камерами, вспомнил Панхею. «Какая же ты сука, Дэрроу», — чуть не вырвалось у него. Старики, сидящие на чердаке, не понимающие, что происходит, и не знающие, чего ждать, — этого ты добивался? Он накрыл руку матери другой рукой, легонько сжимая, словно не то надеясь согреть ее, не то самому согреться от нее. Он боялся, что Марджи сейчас выдернет руку из его пальцев: она рассказывала ему, аугу, о зверствах аугов. Но она даже как-то расслабилась: нейродатчики перестали информировать Адама о дрожи. — Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем все стихло, но мы все равно прятались, — продолжала она. — Наконец, проехали полицейские машины, которые извещали о том, что можно выходить и сообщить, если требуется помощь. Потом начались бесконечные новостные выпуски о случившемся. О Хью Дэрроу, о Панхее, о сбое нейрочипов, о погибших и раненых… А я думала только о тебе, Адам. Она подняла голову и посмотрела на него. Ее взгляд выражал сразу так много всего, что Адам растерялся и не знал, как ответить. Хотела ли она слышать, что он никого не убил во время Инцидента? Что в самом начале сбоя его стукнули по голове и он вырубился? Или, может быть, что у Шарифа была волшебная кнопка, отключившая ее сына и спасшая от убийств? Ведь Шариф спас Адама когда-то, так почему бы ему не сделать это вновь, пусть теперь не с его телом, но с душой? Или она была готова принять, что он, как все ауги, оказался жертвой сигнала Дэрроу, он не мог противиться и убивал, испытывая неуправляемую ярость? Что она хотела от него услышать? А может быть, сейчас ему нужно рассказать ей правду? Что он был на Панхее в тот самый день, но сигнал не подчинил его, однако ему все равно пришлось убивать, чтобы остановить происходящее? Он вообще очень многих убил за свою жизнь. А может быть, мать хотела, чтобы он просто помолчал рядом с ней? Он так давно не был дома… — Твой взгляд изменился, — сказала она. Адам не знал, имеет ли она в виду цвет глаз или усмотрела что-то внутри него. — Это по-прежнему я, мам, — просто ответил он. Она кивнула и вдруг спросила: — Тебе не больно? В который раз за их разговор Адам растерялся. — Что? — переспросил он. — Ну все это, — она быстро обвела его глазами. — Не болит? Он постарался улыбнуться. — Нет, — ответил он, — ничего не болит. Все отлично, мам. Он не сказал: «Уже не болит». Он не сказал, что страж здоровья внутри него просто не позволит ничему болеть. Он не сказал, что уже считает все эти импланты своими — или даже нет, не так, не своими, а собой. — Хорошо, — сказала она. — Потому что я столько… Просто ты… Я не знаю… Она порывисто выдернула руку из его пальцев и обняла, прижавшись к твердой из-за вживленной под кожу брони груди. Датчики извещали о силе нажима, о температуре тела, о неровной частоте сердцебиения, о нарастающей влажности в том месте, где мать приложилась к нему щекой. Усиленный слух сообщал, что у всхлипов, издаваемых Марджи, от двадцати двух до двадцати трех децибелов. Но вся это холодная объективная информация была сейчас так не нужна, так глупа и противна, потому что безжизненна. Адам обнял мать в ответ, аккуратно, почти не сжимая руками, внутри которых крылась смерть. Он вспомнил, как в детстве прижимался к матери и сжимал изо всех своих детских сил. Ему казалось, что этим он показывает степень любви и чем больше сожмет, тем она сильнее. Сейчас же датчики вновь и вновь информировали о том, какое давление приведет к несовместимым с жизнью деформациям ребер и позвоночника. Ему хотелось, чтобы действительно существовала кнопка, которая отключала бы этот объективный анализ мира и дала бы ему возможность в эту секунду побыть просто сыном. Без иллюминатов, без тайных заговоров, без непримиримого столкновения двух сторон человечества, которые взялись ниоткуда и приведут только к новым катастрофам. Хотелось закрыть глаза и оказаться человеком. Нет, не «чистым», не избавиться от имплантов, которые дали ему столько возможностей, а в мире, где деления нет. И он закрыл глаза. Была только она и он. Как до всего. Потом он вернётся к своим и не своим проблемам, но сейчас он здесь, он полностью, как в детстве, отдался обнимающим рукам матери.