Зелёный дневник

Пахому казалось, что на страницах тетради он видит собственные мысли. Он тихонько бормотал с ним, пока Епифан лежал, вслушиваясь к шуму в коридоре. Гуляющий охранник материл капитана, офицеров и себя. Епифану тоже много чего не нравилось. Из-за того, что все вокруг него только делали вид, что все в порядке, он начинал чувствовать себя сумасшедшим. В такие минуты он мог спокойно выдохнуть, капитан и правда сука. — Найди, что ищешь! — говорил дневник. Пахом истерично заулыбался. Он много чего искал, даже хотел быть лётчиком, но его списали. Его душа хоть и была полна надежд, как в детстве, но тогда разбилась: он напился и решил утопиться в море. Планы нарушила та, кто вернула ему тягу к жизни: в машине таксиста случился конфуз и когда его силой вытащили из неё она была единственной из прохожих, кто помог ему. Пахом воображал, что она не просто помогла ему подняться с земли, а вырасти над собой. Также он любил приукрасить, говоря о том, как повел её к себе. Еще он был уверен, что насрал не в машине, а находясь в море, после того как приехал. — Увидеть бы её еще раз… Или хотя бы не хуже… — думал Пахом. Мысли Епифана совпадали – рассказ о первой ночи врезался ему в память, стыдно было признавать, что ему не стоило его слышать. Вспоминать, находясь взаперти, было тягостно. Его подруга была родом из того же города, что и Капитан. Почему же они такие разные? Эта свинья считается уважаемым человеком: семейный, прошел Афган, может сидеть, ничего не делая, положив ноги на стол. Ему этого мало для счастья: даже если заключённые и ведут себя спокойно, он не упустит возможности по злоупотреблять своим статусом, как же это низко. Епифан уже засыпал, и вдруг… — Братику! Братику! — Дидько… Слишком хорошо он помнил попытку его накормить. Открыв глаза, он вскочил и заорал на всю камеру: — Прибери це лайно звидся, блядь! Он проспал время обеда, а всё, что было в руках у Пахома, казалось ему чем-то ужасным. — Ну чего ты, ну… Э-это котлетки! Котлетки! — заблажил Пахом. — С черным хлебом, без хуёв! Я для тебя с кухни поцупив, щоб ты спав писля цього… — И правда — на раскрытую книжку он положил пять, или шесть котлет. Но она же в сортире валялась. Ой, мудень, своими грязными лапами еще всё это трогал. Хуй с ним, на вид всё довольно прилично. Вырвав у Пахома из рук дневник, Епифан поспешил в угол и начал жадно уплетать обед. Хорош, однако, этот муфел — пробрался на кухню и спиздил котлеты. Не такой уж он и поехавший, выходит? Жир от котлет пропитал страницы, это напоминало походы, когда еду клали на газеты, от этого аппетит даже утроился. Доев всё, он протер глаза: на странице вырисовывалась надпись: — СУКА БЛЯДЬ, ХВАТИТ МОИ СТРАНИЦЫ ПОГАНИТЬ!!! Когда он ел, то старался не думать о плохом: о туалете, грязных руках в которых долго была тетрадь, но от неожиданности все плохие мысли вырвались наружу: Епифан проблевался, еще больше вымазав дневник. Пахом испугался и вместе с тем ощутил странный прилив сил. Встав на одну ногу, он снова начал курлыкать. Но теперь его курлыки звучали как-то по-особенному. — Дидько, ты зовсим навийжений! — процедил он сквозь зубы. Пахом давно стал подозревать, что обладает даром волшебника. В этот раз он уверенно пытался сотворить заклятие, но на Епифанцева будто было наложено могучее проклятье. От магии Пахома на расстоянии в несколько камер люди веселились и ели землю, превратившуюся в хлеб. Он мог и зловонные массы превращать в сладкий десерт, это его никогда не подводило, до недавнего времени. — Может, я смогу открыть в себе новый дар и спасти Епифана? Мертвая бумага, сделанная из некогда живого и могущего дерева, в контакте с моими кусками магической эссенции буквально стала оживать, даже говорить на понятном языке, может, я смогу это как-то использовать? — подумал Пахом. Прихватив дневник, он побрел в толчок, где провёл страницей по загаженному ободку. В тот же момент появилась очередная надпись: — Прекратите делать это! Должно быть, воспоминания незадолго до своей кончины, когда оно было жестоко свалено трением о быстро движущиеся металлические пластины. Пахом не стал терять и секунды — быстро натер листы снова тем, что у него осталось. — Олух блядь! — снова появилась надпись. Пахом не знал как ответить дневнику, ведь он его не слышал. Тогда он решил использовать папироску, чтобы писать в дневнике угольком. Том редко когда срывался и не умел выражать слова ненависти, но выпавшее несчастье заставило его высказаться: — Твари! Вы просто твари! Всё что у меня есть это дневник, и вы его в говне вымазали! Теперь ты стал тушить об него бычки! Я клянусь! Я доберусь до вас! Я вас самих обмажу своим говном! А потом утоплю в этом унитазе! Вы будете целовать мою задницу и умолять встать, но моя жопа будет вашей крышкой гроба! А Пахом только смеялся, ведь он понял, он действительно — маг.