Важность теневых сторон

Безусловно, психиатрия — это царица наук. По крайней мере, Рубинштейн любил что-то такое произносить, когда с удовлетворённой улыбкой смотрел на бумажки с очередным диагнозом рыжей головы, больше напоминавшей коммуналку. И раз это царица, то должна жить во дворце, только вот психбольница больше напоминала ебучий лабиринт. Выбраться из камеры можно, только, пока пытаешься понять, куда ты выбрался, назад засунут. Если Серёжа в первый месяц совсем сдался, захандрил и забился в угол, бубня что-то про умершего Олега и про то, что они следом умрут, Птица здесь сдыхать не собирался. Птицей его назвал сам Серёжа, и Птице кличка, даже, пожалуй, нравилась. Было в ней что-то... хтоническое. Слово "хтонический" оказалось в одном из лонгридов, который шерстил Серёжа — что-то там про вранообразных богов – и оно Птице пришлось по сердцу куда больше, чем грубый позывной "вторая личность". Справедливости ради, если распределять очерёдность по выполнению работы, Птица был бы первой личностью. На нём лежала огромная ответственность в виде защиты, потаённых желаний и тёмных сторон. Смог бы Серёжа в детском доме поджечь тот маленький сарайчик и слушать крики троих ублюдков, шкуматя спасённую собаку за ушами? Не смог бы (правда, Птица лучше бы устроил пожар без повода в виде собаки, ему никогда зверьё не импонировало). Смог бы Серёжа во времена, когда солидные злые дяди отжимали его бизнес, перестать плести подковёрные интриги, и просто, по следам девяностых, взять в руки паяльник? Ну и не только паяльник, ещё в птичкиной копилке была пара отстрелянных коленных чашечек и немного развлечений с лопатой в лесу (Серёжа, придя обратно в тело, возмущённо заявлял, что это слишком грубо и радикально, можно было просто набрать материала для шантажа, а убийства — выбор маргиналов). Не смог бы. Про третью личность и говорить нечего – Рубинштейн называл её внутренним ребёнком, Птица просто Тряпкой. Сидит рисуночки рисует и в стенку смотрит. Даже разговаривать с ним не о чем, ну да в семье не без ебанутого. И как главной личности, Птице пришлось решать проблемы. Уже без личины Олега — который очень вовремя их бросил и подох (справедливости ради, не с концами, заявился вон, недоделанный моджахед). Без этой смерти Серёжа не дал бы Птице в руки столько полномочий. Самому Птице-то на Олега всегда было насрать в негативную сторону — он совершенно не завидовал тому, как эти двое спелись и милуются, и уж точно не мечтал быть на серёжином месте. От Олега никогда не исходило ничего хорошего. Серёжа что в детдоме превращался рядом с ним в бесполезную сущность со сверкающими глазами, что потом слёзы лил от дембеля до дембеля. Ну не буквально, конечно, но всю энергию убийцы в такие моменты Птице приходилось переть на себе. Но, справедливости ради, вылезать во время секса этих двоих оказывалось забавно: уж на что Серёже постельные дела нравились, Птицу, как личность, отвечающую за тёмные страстишки, в области либидо было сложно перебить. Однажды, ещё, кажется, в студенчестве, когда в облезлой выданной детдомом хате эти двое лизались на скрипучей кровати, Птица, с боем задвинув Серёжу подальше, ехидно шепнул Олегу на ухо "закрой глаза", свесился с кровати, пошарил в пыли под ней и вытащил купленную в хозмаге верёвку. Хотелось бы наручники, но наручники на тот момент можно было по дешёвке только у ментов достать. Бюджет сто рублей на неделю, экономика страны разрешает извращения исключительно со скидкой. — Серёга? — недоумевающе уточнил Олег, пытаясь понять, почему у него запястья привязаны к железной спинке кровати и как их, собственно, вытащить. — Не Серёга, — мурлыкнул Птица и бессовестно полез целоваться. План разработал тоже не Серёга — уничтожить жизнь Грома он, безусловно, хотел, но в своих мыслях ограничился "пусть не мешает мне отсюда выйти" и "да не хочу я его убивать, это слишком просто". Птица на такое техническое задание только возмущённо каркнул бы, если бы был настоящей птицей, но просто вздохнул, посмотрев, как Серёжа начал рисовать очередную шахматную партию на стене. И задумался. Заветная флешка уже ждала своего часа в участке, Олегу выдались все указания (Серёже было решено не говорить о том, что Волков жив, чтоб раньше времени от радости не скончался), но для завершения плана требовалось закончить программу "Б", заточить систему распознавания лиц на селфи с Громом, отправить эту систему на олегово устройство — в общем, всякого по мелочи. И для этого требовался хотя бы ноутбук. А наличествовать он мог исключительно у Рубинштейна. У Рубинштейна, собственно, только ноутбук и был, больше ничего — ни стыда, ни совести, ни малейшего страха, даже когда Птица улыбался, показывая оскал, и грозился вырвать ему кадык. Вениамин Самуилович, чтоб его черти в аду ебали, только что не урчал "Кеша хороший", когда Птица выбирался наружу, и смотрел на него, как на величайшую драгоценность. Это отчасти льстило. Отчасти — раздражало. Льстило больше: это Серёжа ничьего восхищения не замечал, в том числе порой и от Олега, Птица же в любую лесть окунался без потери желания растерзать. Но за одну лесть его бы не выпустили — и приходилось льстить в ответ. Не Рубинштейну, конечно. Софе. Софа, разумеется, дурой не была — наоборот, иначе бы не работала в этой цитадели пиздеца. Софа на все проявления "буйности" пациента смотрела, как женщина с мема (Серёжа его скидывал Олегу с подписью "мы", чем ужасно раздражал) смотрит на своего извозившегося в грязи ребёнка, приносила таблетки строго по расписанию и сурово грозилась вколоть галоперидол в случае непослушания. Её брать было нужно не Птицей, а Серёжей. — Сука ты, — ругался Птица, сидя напротив зеркальной двери у Серёжи за спиной и раздражённо хлопая крыльями, которые Серёжа ему нашизофренил. — Сделай глаза брошенной собаки, спроси у неё, тут ли она живёт и где её каморка, а ещё — бывают ли у неё выходные. Тебе даже делать не надо, ты и так на помоешника похож! — Я не буду этого делать, — мрачно отпирался Серёжа, забившись в угол, — пока ты не объяснишь, зачем. Ну не выберемся мы отсюда. Рубинштейн не идиот, а я даже эту лечебницу предпочитаю тюрьме. Ты знаешь, что с нами будет в тюрьме? — Мне нужна её одежда, — нехотя признался Птица, снова хлопнув крыльями. Ну глупо было бы не воспользоваться тем, что со спины они с Софочкой приблизительно одинаковы, особенно если Рубинштейн посмотрит на них без очков. — И доступ к технике нашего доброго доктора. Одно без другого... — Почему из всех возможных галлюцинаций у меня завелась самая мерзопакостная? — Потому что ты и сам с гнильцой. Действуй давай. Неожиданно, тактика сработала. Уже через неделю было обнаружено, что Софочка ведётся на тоскливые глаза бывших айтишников, а ещё — что действительно живёт здесь, и выходные у неё случаются, случаются даже праздники, по которым она на моторке ездит до Питера к родне (выяснять, что Рубинштейн за неимением других симпатичных рыжих женщин со своей ассистенткой не только Юнга читает, Птица не просил, но Серёжа зачем-то выяснил и это, рассказывая об открытии с выражением лица "фу боже"). Птица смотрит на импровизированный календарь в углу камеры и подсчитывает, что вылезти наружу у него получится через три дня. Есть время вспомнить, как ходят женщины. Взломать замок камеры — детский сад. Кто рос в детдоме " Радуга", тот в цирке не смеётся: тот умеет взламывать замки с помощью заточки, припрятанной под рисунками, упорства и святого духа. Не детским садом оказывается миссия прошмыгнуть посреди ночи в комнату Софочки и отыскать там хоть что-то по размеру: уж как хуёво кормят в дурке, а бёдра у них всё равно разного формата за счёт половых различий, поэтому юбка на заднице только что не трещит, впрочем, как и блузка на плечах. Зато халатик неожиданно приходится впору. Птица мрачно думает, что какое-то хуёвое порно получается, пока приводит волосы в состояние, относительно напоминающее карешку Софы, с помощью ножниц, воды и расчёски. Особенно хуёвое за счёт тесных туфель: чудо, что его нога вообще в них влезает. Надо бы разносить, но времени уже нет. Время есть только игриво хмыкнуть отражению в зеркале. Ещё одно чудо в том, что Птица ничего себе не ломает, пока доцокивает до приёмной Рубинштейна. Охранник сонным взглядом провожает новоявленную Софу, но особо в полумраке не вглядывается. Не вглядывается и второй, спящий у самой приёмной. Нет, ну не безопасность, а хуйня на постном масле — если б Птица знал, раньше б сбежал. Ноутбук на столе призывно поблёскивает, и Птица торжествующе улыбается, наклонившись над ним: пароль, судя по возрасту Рубинштейна, должен быть не сложнее даты рождения или "1234qwerty". Ни то, ни то не подходит и приходится покопаться со взломом, но не дольше минут эдак десяти. Когда рабочий экран приветливо мигает папками, Птица не сдерживает почти курлыкающего торжествующего звука, облизнув пересохшие губы, и нетерпеливо постукивает пальцами по столу. Информация о возросшей медийности товарища майора находится быстро. Спасибо вечной хвале в адрес Игоря от товарища Пчёлкиной. — Софочка, — слышится ничуть не сонный голос Рубинштейна, и Птица застывает, задрав пальцы над клавиатурой, врастопырку, как куриные лапки, — а вам не спится? — Бля, — выдыхает Птица себе под нос, шаря по столу в поисках чего-нибудь острого. К счастью, находится канцелярский нож. — А, так я имею дело не с Сергеем, — радостно заключает Рубинштейн, судя по всему, пока оставаясь в дверном проёме. — Сергей не матерится. Софа на рабочем месте тоже такой привычки не имеет, она девушка из хорошей еврейской семьи. Здравствуй, дружок. Ещё и на "ты". С Сергеем-то выкает, сука. — Если вы ко мне подойдёте, — Птица оборачивается с улыбкой, которой мог бы позавидовать Тед Банди, — я вскрою вам глотку и буду мерзко хихикать. Если нажмёте тревожную кнопку, охрана просто увидит это зрелище. — Бросьте, — Рубинштейн улыбается, и видно, что за стёклами очков его глаза в улыбке участия не принимают: они исследуют картину. — Вы не вскроете, а я не нажму. Мы оба прекрасно это знаем. Птица нервно цокает языком, признавая, что этот любитель ебать голову прав. За убийство его либо подсадят на более сильные таблетки для окончательного превращения в овоща, либо, того хуже, признают вменяемым. А в тюрьме таким, как он, приходится отгадывать загадки про стулья без возможности выбора варианта ответа. Но нож Птица всё равно не выпускает — улыбается и держит перед собой. — До-октор, ну неужели два умных человека не договорятся, — Птица опирается задницей на стол, забросив ногу на ногу, — а Сергей ваш любимый даже не в курсе будет. Мне нужна ваша техника и в обмен на неё я буду ну очень, очень послушным. Хоть эксперименты по чистоте расы на мне проводите. Даром что вы на Менгеле смахиваете. Нет, натурой Птица брать не планирует. Шансов мало. Так-то ничего бы не остановило, он не Серёжа — минимально принципов и очень много запала. Родина сказала надо, да и трахаться хочется, пускай и чуть меньше, чем раньше. Он же тварь теневая. Или как там у Юнга. — А ты на Софочку смахиваешь лишь отдалённо, затейник, — Рубинштейн смешливо ухмыляется в бородку, делая шаг вперёд. — Я не разочарован в тебе. Знал, что до чего-нибудь да додумаешься в отношении побега, но таким путём признаюсь, не ожидал. Птица щурится, щерится и шипит, когда добрый доктор подходит ещё ближе. Канцелярский спаситель поддевает пуговицу на чужой жилетке. На этой же пуговице играет лучик из окна: светает. По плану у Птицы должно было остаться ещё пару часов. Кто ж знал, что доктора по ночам не спят. — Ну что, мой хороший пернатый друг, предлагаю, — Рубинштейн с интересом косится на лезвие, как будто оно для него приятный бонус, а после с тем же выражением окидывает взглядом затянутые в слишком тесную юбку бёдра, — маленькую сделку. Никто не знает об этом крошечном инциденте, и ты даже не выдаёшь мне, кто из санитаров такой наивный, что не перепроверил твою камеру на наличие отмычки, потому что тогда ты, дружок, сможешь ещё единственный, но раз этим воспользоваться: больно мне интересно, чем всё кончится. А со своей стороны предложи что-нибудь любопытное. — То, что я вас не убью, не считается? — Нет уж, уважаемый. Напряги фантазию. Птица прищуривается, а после сияет, как лампочка ГОЭЛРО, не меньше: — А хотите проверить, как сломает Серёжу тот факт, что я вам дам? Он же всё равно это рано или поздно обнаружит, если я захочу. А я захочу, просто не скажу, в каких обстоятельствах. Это как в покере, когда играет ставка (Серёжа не особо азартный, а вот они с Олегом — хуй вытащишь из казино, пока куш не сорвётся): ты понимаешь, что не зря all-in ебанул. Рубинштейн заинтересованно кивает. Интерес такой спасительный, что Птице откровенно плевать на последствия — да, потом можно будет поплеваться, что прогнулся под садиста и психопата, ну так у каждого свои недостатки. — Раз уж работаешь Софочкой, — Рубинштейн не меняется в лице, но очки убирает в нагрудный карман, — Софочка любит сзади. Птица сначала не понимает. Потом понимает. Потом допонимает ещё и то, что от таких пожеланий в лоб что-то предательски сжимается внутри. Поступательно спускается это самое что-то: дрожью по лопаткам, спазмом в животе, стиснутыми бёдрами. Дальше сфокусироваться на ощущениях ему не дают. Бессовестно хватают поперёк живота — мягко, но уверенно, неожиданно сильно для человека, который целыми днями с бумажками возится — разворачивают к столу. С другой стороны, скольких Рубинштейн буйных пациентов держал, пока таблетками с руки кормил. Поневоле хватку выработаешь. — Как ещё любит Софочка? — Такие вопросы, мой дорогой, теоретического ответа не подразумевают. Для них нужна практика, и весьма длительная. Рука Рубинштейна оказывается тёплой и шершавой, когда ложится на голое бедро. Птица давится выдохом: рефлексы. У Олега похожие руки были, моментально вылезает желание. Серёжины замашки. — Софочкино бельё надевать не стали? — смешливый вздох горячо проходится по уху. Птица прикусывает губу, ощущая, как пальцы ползут выше, по внутренней стороне, и сжимаются на бедре до наверняка оставшихся красных отметин. — Решил не доставлять вам такого удовольствия. — Правильно. Лучше же совсем без него прийти. Рука с бедра перемещается на ягодицу и Птица зажмуривается, вцепившись пальцами в столешницу. Ждёт щипка, чтобы дать волю стону, но получает, неожиданно, поглаживание. У Птицы дёргается кадык. Тяжело. Вторая рука, наконец-то, перестаёт держать за пояс: Птице хочется верить, что это к щёлкнувшему ремню чужих брюк, но ожидания снова не удовлетворяются — он совсем, сука, забыл, что на нём самом блузка на пуговицах. Рубинштейн не забыл. Эта падла вообще ничего не забывает, судя по всему. — Ну что ты так дрожишь, — шёпот теперь щекочет не ухо, а чрезмерно чувствительную шею, и это хуже. В юбке члену вставать не особо уютно, когда она настолько узкая. О сколько нам открытий чудных. — Longa abstinentia? — Нихуя не понял, — хрипит Птица, пытаясь, потираясь бёдрами об стол, хоть как-то стащить или порвать проклятую юбку. Та, судя по всему, сделана из титанового сплава. — Больно вы заумный, вы меня трахать будете, нет? Ответа не следует — следует медленное расстёгивание пуговиц. Каждой, сука. Как будто есть, что под тканью искать: впрочем, Птица берёт свои слова назад, когда цепкие пальцы задевают соски. Олег в бытие рокером свои хотел проколоть, и хорошо, что Серёжа не повёлся следом — слишком уж они у тела чувствительные. Твердеют моментально. Особенно когда после осторожных поглаживаний их предательски выкручивают. Резко, не жалея. – Сука, – взвыть у Птицы получается ну очень жалобно, аж в спине прогибается, потеряв на секунду равновесие. Перед глазами темнеет от боли. Серёга бы умер, но Птица, видимо, ебучий мазохист, потому что члену становится ещё теснее. — Если по терминологии, — Рубинштейн проводит ладонью по впавшему за время нахождения здесь животу к кромке юбки, — то кобель. Так вернее. Птица злобно рычит, тряхнув волосами, потому что иначе они лезут ему в глаза и рот, и нетерпеливо пытается потереться задницей между чужих ног. Задница всегда была их с Серёжей совершенной частью. Даже в худшие годы. Видимо, работает: пуговицу этот садист расстёгивает-таки и юбку стягивает вниз, не до конца, но хотя бы дышать можно. Ещё бы туфли снял, совсем песня, но видимо, фетиш на каблуки важней. — Как давно Сергей имел сексуальный контакт? — Вы издеваетесь? — Просто уточняю, мой дорогой, насколько тебе будет тяжело. На максимум, блять — когда первый палец (спасибо хоть увлажнённый чем-то из письменного стола, Птица не смотрит, чем, и просто молится, чтоб не канцелярским клеем и не спиртом) входит только до костяшки, уже становится понятно, что хватку их тело подрастеряло. Но обходится малой кровью: стонов нет, есть тяжёлое пыхтение. В стон оно деформируется лишь на третьем пальце. В воздухе держится стойкий запах алоэ и, почему-то, благовоний — Птица задним числом вспоминает, что на столе были ещё и аромапалочки для пущего гипнотического эффекта. Охуеть афродизиак, но на него работает. Лучший показатель этому — стоны перестают напоминать человеческие и превращаются в гортанные переливающиеся птичьи. Так всегда, когда хорошо. Рубинштейн заинтересованно выдыхает и проводит пальцем по губам, в надежде, видимо, поймать вибрацию от этих звуков, не поддающихся классификации — Птица возмущённо прихватывает палец зубами. Рубинштейн смеётся. Птице нихуя не смешно, когда освободившееся от пальцев место занимает член. Трахается дорогой доктор так же, как ебёт мозги – вдумчиво-основательно. Первые толчки не быстрые, но на всю, сука, длину: ноги подгибаются и из одной туфли Птица всё же выскальзывает, вторую сбросив за ненадобностью. Ногти царапают столешницу, оставляя еле заметные бороздки: больно до скулежа, до пьяной поплывшей улыбки. На особенно сильном толчке он, кажется, выкрикивает имя Олега. И надеется, что это не пойдёт в отчёт.