until the end of time

— С днём рождения тебя, с днём рождения тебя, — нараспев щебечет Гониль, ритмично хлопая в ладоши, — с днём рождения, зефирка, с днём рождения тебя! Глаза его горят ярче свечек на бенто-торте с забавным рисунком котика. Чонсу пересекается взглядом с Гонилем и на пару мгновений разрывает этот контакт, чтобы зажмуриться и загадать желание, а когда открывает глаза и задувает свечи, то не может перестать смущаться от чересчур романтичной атмосферы с полумраком их маленькой комнатки посреди тёплой летней ночи. — Что загадал? — пытается выведать Гониль, хитро улыбаясь. — Чтобы ты всегда был рядом, конечно, — с улыбкой отвечает Чонсу, чуть поджимая губы. — Мог бы не тратить на это желание, — добродушно смеётся Гониль, беря его за руку, — ведь я и так буду с тобой. Всегда буду. До самого конца, помнишь? — улыбается он, чуть склонив голову. — До конца, — повторяет Чонсу, кивая, и мягко сжимает руку Гониля. Тот снова что-то неумело напевает. Чонсу звонко смеётся: у Гониля никогда не было слуха, но отчего-то все его песни звучали очень мило, несмотря даже на абсолютное непопадание ни в одну из нот. — С днём рождения, зефирка, — снова зовёт его Гониль по прозвищу — тому, которое когда-то он произнёс совершенно случайно — и надевает ему на палец тонкое серебряное кольцо с раздвижными краями в виде крохотных кошачьих лапок. — Пусть оно обнимает тебя, когда я не могу. Миниатюрные пальчики Чонсу неожиданно начинают дрожать прямо в ладони Гониля, и тот нежно накрывает их второй рукой, глядя в глаза напротив, блестящие от заслонившей их влаги. Пробормотав тихое «спасибо», Чонсу порывисто падает лицом в родную грудь, давно ставшую отдельным островком уюта и безопасности, а спустя несколько коротких секунд поднимает голову и с трепетом прижимается к губам Гониля своими. Дыхание и пульс одинаково сбиваются у обоих, и разница лишь в том, что Чонсу целует Гу с таким отчаянием, будто тот в любую секунду может исчезнуть, а Гониль его — так, словно нашёл то, что, казалось, давно и безвозвратно потерял. И, сколько себя помнил Чонсу, в те моменты, когда он был особенно растроган, его поцелуи всегда были пронизаны именно этим чувством. Лениво, словно кот, он отстраняется и разглядывает Гониля с бесконечной теплотой во взгляде. Тот предлагает разделить наконец манящий ягодный торт, и Чонсу, невольно высунув кончик языка от усердия, старательно разрезает бисквитно-джемовые слои, глубоко внутри роняя слезинку за чудесного кота из глазури поверх крема. Впрочем, эту маленькую досаду довольно быстро перекрывает волна серотонина от сладости торта. — Свинка, — вдруг хохочет Чонсу, прикрывая рот ладошкой, а затем утирает шмоток крема с носа Гониля, откусившего слишком большой кусок. Тот в ответ бурчит что-то невнятное с набитыми щеками и до слёз смешит этим Чонсу, который даже с уже прожевавшего свой торт Гониля никак не может перестать хихикать. Лицо его очаровательно розовеет, и Гу обнимает его своими ладонями, чуть сжимая округлые щёчки и не сдерживая писк умиления, когда его губы становятся уточкой. — Самый сладкий рисовый пирожок, — тихим, мягким, почти медовым голосом тянет Гониль, а сщурившиеся от улыбки глаза напоминают полумесяцы. — Прошу, не теряй её, — произносит он уже чуть серьёзнее, легонько коснувшись подушечками больших пальцев приподнятых уголков губ, — никогда не теряй свою чудесную улыбку. Она способна осветить целый мир, даже если когда-нибудь посмеет погаснуть само солнце. Смущение, трепет, радость, неловкость, благодарность и безмерная любовь — всё буйными волнами плещется у Чонсу на душе, поднимая брызги до лучащегося взгляда, в который Гонилю даже вглядываться не нужно, чтобы понять каждую эмоцию. Свою драгоценную зефирку он давным-давно узнал и запомнил до самых глубин этого капризного бушующего океана.

***

— Гон… иль… Хён… — сдавленно и с каждым слогом всё надломленнее шепчет Чонсу, жмурясь в попытке удержать на тёмном экране век кадры погасшего проектора подсознания. — Хён… — упавшим, дрожащим голосом выдыхает он, одновременно с этим наконец открывая глаза и понимая, что всё снова оказалось лишь сном. Очередным сном, что заканчивается застывшыми слезами в стеклянных глазах Чонсу и сорванным от крика голосом, которым он каждый раз отчаянно пытается дозваться Гониля. Отчаянно и тщетно. Хрипло вздохнув, Чонсу грустно улыбается солнечному лучу, пробившемуся сквозь щель меж штор и одиноко лежащему на его уныло-сером ковре. Картина эта у него эмоций не вызывает никаких, чего никогда нельзя было сказать про прошлого Чонсу — того, который улыбался не только утреннему солнцу, но даже витающим в его свете пылинкам, пока рядом в безмятежности сурка сопел Гониль. Наивно храня в сердце остатки надежды и дурацкую механическую привычку, Чонсу оборачивается ко второй половине кровати, но, конечно, никого на ней не находит и пустым взглядом смотрит на столь же пустые простынь и подушку. Без всякого желания вставать и что-то делать Чонсу всё же поднимается с постели и бредёт умываться, а затем, даже не позавтракав, натягивает первый попавшийся свитер и джинсы и выходит на улицу. Несмотря на тёплый и солнечный октябрь, он весь сжимается в комок и обнимает себя руками — словно нырнул посреди зимы в сугроб в одних шортах. В кофейне, куда Чонсу заходит за уже привычным капучино, его одаривают парочкой сочувствующих взглядов, но он этого совершенно не замечает. В витрине, где давно уже нет того разнообразия десертов, что и раньше, неожиданно появляется свежий арахисовый чизкейк, за который всегда не на жизнь, а на смерть бился Гониль, когда они заходили сюда за кофе, и Чонсу невольно вздрагивает, будто всё ещё жутко мёрзнет. — Для вас…? — учтиво спрашивает бариста, прерывая гнетущее молчание. — Два больших капучино с банановым сиропом и арахисовый чизкейк с собой, — на автомате произносит Чонсу с абсолютно нечитаемым выражением лица, не отрывая взгляда от витрины. Он не слышит ни ответа, ни шума кофемолки, ни суммы заказа — лишь не глядя прикладывает карту к терминалу. И только когда в его поле зрения вторгается осторожная ладонь, забирающая кусок чизкейка с витрины, Чонсу наконец выходит из оцепенения и вскидывает голову, замечая на стойке перед собой два больших картонных стакана и контейнер с десертом. Заказ он забирает дрожащими руками, после чего сбивчиво благодарит бариста и торопливо уходит — чтобы никто не успел заметить навернувшихся на его глаза слёз. Ведь уже больше трёх лет ему ни к чему брать два кофе с собой и арахисовый чизкейк, но что-то снова перевернулось у него внутри: чёртов десерт, так любимый Гонилем, словно на мгновение вернул его Киму, так легко сломавшемуся перед этой мимолётной иллюзией. — Дурак, — шепчет Чонсу сам себе с грустной улыбкой и покрасневшими, глядящими на пустое место напротив глазами. Зачем-то он, давно выпив свой кофе, всё ещё сидит за уличным столиком в компании двух стаканов, один из которых так нелепо стоит напротив него вместе с чизкейком. Так нелепо и так грустно — потому что никто не сядет здесь выпить этот кофе и съесть аппетитный десерт, так манящий сквозь прозрачную крышку. Даже Чонсу. Два больших кофе ему просто не осилить, а на арахис у него аллергия.

***

— Знаешь, о чём я думаю? — с игривой улыбкой спрашивает Чонсу, с четырьмя блинчиками бросая камешек в реку и оборачиваясь к Гонилю, который отвлёкся от созерцания заката и вопросительно поднял брови. — О множестве реальностей. Помнишь ту песню, про разные миры? — И бесконечную вселенную? — Точно! — сияет Чонсу, энергично кивая и запуская ещё один камешек в реку. — Ведь как вот бывает: одна случайность разделяет чью-то жизнь на две совершенно разные линии, ту, где что-то произошло, и ту, где нет. И если одна из них продолжается здесь и сейчас, то куда девается вторая? — Остаётся в теории? — предполагает Гониль с лёгким смешком, усаживаясь на своём рюкзаке, брошенном поверх голой гальки речного пляжа. — Это для тех, кому воображать лень, — морщится Чонсу, смеясь, и упирает руки в бока. — Но ведь это слишком просто и плоско! Другие реальности точно существуют. Даже если в той же теории — но кто-то же там есть. И должен же этот кто-то жить по своей иной, отличной от идущей здесь линии. В наших жизнях бесконечное множество вариантов развития событий, и даже мы с тобой где-то в другой реальности даже близко не пара и не вместе. Можешь себе представить? — Не могу, — безмятежно отвечает Гониль с неприлично влюблённым взглядом, отчего возмутившийся было на отсутствие у него фантазии Чонсу тут же смягчается. — Потому что попросту не могу представить нас с тобой порознь, а свою жизнь — без тебя. — Негодник, — бурчит Чонсу, чувствуя, как зарделись щёки, и отворачивается в сторону, накрывая их ладонями. — Правда, зефирка, — улыбается Гониль, — я правда не представляю. Точнее, представляю, но любую, кроме той, где я не проливаю по своей неуклюжести на твой мягкий розовый свитер твой же какао с маршмеллоу и не покупаю тебе и то, и другое новое, чтобы загладить вину. — Гу замолкает, чтобы притянуть к себе застывшего, мило смущённого Чонсу, усадить на колени и обнять за талию, и продолжает: — Та череда случайностей создала мне совершенно новую реальность, и я рад, что существую именно в ней и ни в какой другой. — А если… Если она всё-таки вдруг изменится? — робко произносит Чонсу после долгого молчания. — Если мы в ней… — Пока я жив, ничто не изменит эту реальность, — отрезает Гониль. — И в ней я всегда буду рядом с тобой. — Обещаешь? — тихо спрашивает Чонсу, уставившись на Гу блестящими глазками-бусинками. — Обещаю, — вздыхает тот с улыбкой, протягивая мизинчик, который Чонсу тут же радостно оплетает своим — мягким, пухловатым, но из-за этого и по-своему очаровательным. В довершение Гониль оставляет на его пальчиках несколько согревающих от вечернего ветра поцелуев, так контрастирующих с прохладой металла от кольца с кошачьими лапками.

***

— Реальность… Иная реальность… — бредоподно и сосредоточенно повторяет Чонсу, пялясь в потолок, разрисованный несколькими кривоватыми звёздочками из фосфорной зелёной краски — ещё одно кладбище воспоминаний о Гониле и его старательных, но не самых ровно растущих и умелых руках. — Почему в этой? Почему именно в ней, в той, в которой я больше всего боюсь одиночества и потерь дорогих мне людей? — надрывно воет он без малейшего страха заработать праведный гнев соседей, ещё спящих в несчастных четыре часа утра. Самый большой страх, глодавший Чонсу всю жизнь, теперь, кажется, упивается пиршеством на руинах его сердца. Он сжирает его целиком, даже не жуя, и оттого только хуже и больнее. Гониль всегда был единственным на всём белом свете человеком, способным укротить это чудовище своей любовью и нерушимым обещанием быть рядом навсегда и до самого конца — но и он не смог по итогу справиться. — Ты обещал… — едва слышно шепчет Чонсу, судорожно всхлипывая. — И ведь в какой-то из реальностей ты сдержал своё слово, верно? Если в этой мы не смогли быть вместе до конца, значит, остались в какой-то другой, правда? Тонкий, невидимый луч надежды проскальзывает в его голосе, заставляя всё внутри замереть на мгновение. Мимолётная мысль утешает хотя бы на это короткое время, и Чонсу потерянно, грустно улыбается в ещё пока что ночную темноту. Следом его наполняет тянущая и ноющая, но всё же светлая ностальгия, и он рассеянно тянется к телефону. Разблокировав его из-за слёз на глазах с третьей попытки, он открывает галерею и листает в самый низ списка альбомов — до названия «Те самые какао и маршмеллоу», где среди сотен фотографий и видео открывает самое первое. То, где живёт навсегда запечатлённый в памяти камеры Чонсу в мягком розовом свитере и с чашкой какао, стоящей рядом на маленьком столике кофейни, неуклюжий незнакомец, что смачно врезался в их столик из-за чьей-то собаки, запутавшейся вместе с поводком в его ногах, горячая шоколадно-молочная лавина в сторону Кима и дивный ансамбль его возмущённого возгласа, сбивчивых извинений парня и смеха друга Чонсу, случайно начавшего минуту назад снимать видео, а не фотографировать. — Нисколько не изменился, — смеётся Чонсу, пересматривая видео пятый раз подряд, и в чёрт знает какой раз бросает полный печали взгляд на пустую половину кровати. — Гониль, Гониль… Не верю я, что ты на такое способен. Вот так ворвавшись в мою реальность и навсегда изменив её, разве бы ты позволил себе оставить меня в ней одного, если она не может существовать без обоих? Вместо ответа Чонсу слышит лишь собственное сбитое дыхание и болезненно неровный частый пульс.

***

— Снова он снился? — сочувственно спрашивает невысокий парень в форменной синей рубашке с эмблемой магазина электроники — точно такой же, что и на Чонсу. Он садится рядом с ним за небольшой стол, перед этим прикрыв дверь подсобки, и протягивает стаканчик кофе с молоком из автомата. Чонсу поднимает на него вновь покрасневшие от полночных слёз глаза и благодарно кивает. — Спасибо, Джисок, — тихо говорит Чонсу, делая небольшой глоток кофеиносодержащего. — Что, опять так заметно, что плакал? — Если я когда-нибудь этого не замечу, я больше не буду достоин звания твоего лучшего друга со времён средней школы, — со вздохом отвечает Джисок. — Так как? Поделишься? — В этот раз снилось кино, — после недолгой паузы отвечает Чонсу, снова отпивая кофе. — Как мы впервые с ним от нечего делать решили пойти на ужастик посреди ночи. Ты знаешь, я их не очень люблю, и побаиваюсь всяких скримеров, как любой нормальный человек… Но у меня и в мыслях не было, что Гониль окажется ещё восприимчивее, чем я, и на одном из моментов напугает даже больше, чем стрёмный призрак на экране, — грустно усмехается он, опуская взгляд. — И как топали тогда домой по тёмным улицам, вздрагивая и вскрикивая от каждого шороха, и как Гониль закрыл меня собой и защищал, когда на нас из переулка выбежала какая-то большая чёрная тень — кричал, боялся не меньше моего, но защищал… От большого лохматого пса, который просто шарился в поисках еды по мусоркам среди ночи. Впрочем, я тебе всё это давно уже рассказывал, — вздыхает Чонсу, и расплывшаяся было на его губах крошечная улыбка снова исчезает с бледного лица. — Я помню, — ободряюще улыбается ему Джисок, мягко сжимая его опущенное плечо. — Трудно забыть те моменты, когда от счастья ты готов улететь за пределы Солнечной системы. — Я до сих пор не забыл значение слова «счастье» только благодаря этим бессчётным снам, где мы всё ещё вместе. И хотя они все очень реалистичные, порой бывают действительно по-особенному эмоциональные и слишком, слишком живые — как сегодня. Пробуждение от них кажется ужасным проклятием, от которого нет спасения, и не хочется даже вставать с кровати, пока неконтролируемые слёзы не доведут до головной боли, — произносит Чонсу медленно, вымученно, словно каждое слово по-настоящему ранит его. Он жмурится и поджимает губы, мелко вздрагивая всем телом, сбивчиво дышит и вот-вот снова расплачется, но Джисок опережает происходящее и налетает на него с объятиями. Он крепко прижимает Чонсу к себе, опускает его голову на своё плечо, позволяя проявить слабость, и медленно гладит по волосам — всё точно так, как всегда делал Гониль, чтобы успокоить его или утешить. — Я с тобой, хён, — тихо говорит он, чувствуя, что Чонсу действительно становится легче. — Держись, дружище. Нас так просто не сломаешь, верно? Давай, приходи в себя, пей кофе и пойдём в зал, пока админ не заметил, что мы тут нежности развели вместо работы. Авось какой-нибудь скандальный покупатель разбавит своим спектаклем ещё один серый день, — смеётся Джисок, на что вперемешку со всхлипом смеётся в ответ и Чонсу, поднимая голову с его плеча. И одному богу известно, где бы он был, если бы не Квак и его неизменная поддержка — последний луч света в перевернувшейся с ног на голову реальности Чонсу, которую он, тем не менее, вряд ли когда-нибудь полностью примет, безвылазно увязнув в прошлом.

***

В тихой, давящей своей чернильной густотой и темнотой ночи прорывается сквозь пелену тревожного сна отчаянный крик, полный страха, пронизанный дрожью и хрипом — с ним просыпается от ужасного сна Чонсу. — Зефирка? — тихо, но обеспокоенно спрашивает Гониль, моментально проснувшись следом. Чонсу не отвечает — только хрипит и шумно, тяжело дышит, словно за ним гналась целая стая собак. Гу поднимается и садится рядом, оглядывая его, всего покрывшегося испариной, а затем осторожно гладит по лбу и щекам, убирая прилипшие волосы. — Кошмар приснился? — спрашивает Гониль, и в голосе его звучат чистейшие во вселенной нежность и забота, постепенно наполняющие сумасшедшее сердце Чонсу спокойствием. Он кивает, кусая губы и сильно жмурясь. Гониль тихо вздыхает, обнимает его и поглаживает по волосам, чувствуя остатки непослушных слёз сквозь тонкую футболку, пока Чонсу наконец не перестаёт плакать и дрожать в его руках: без малейшего сомнения он назвал бы эти крепкие объятия и надёжные плечи самым безопасным местом на всём белом свете. — Всё хорошо, сладкий. Я с тобой, — шепчет Гу, рассыпая крошечные и разрывающие на частички поцелуи по чуть вспухшему от слёз лицу Чонсу. Тёплыми ладонями сжимая его, словно большую и мягкую паровую булочку, Гониль оставляет их на взмокшем лбу и висках, на сожмуренных веках с мокрыми ресницами, на мягких щёчках и покрасневшем носу и, конечно, на всё ещё чуть дрожащих губах. Губах, что так пылко отвечают и так сильно боятся отстраниться. В очередной раз Чонсу с головой тонет в эмоциональном вихре и целует Гониля так, словно он вдруг прямо сейчас куда-то испарится, как мимолётный бестелесный сон… От которого и просыпается Чонсу, но уже по-настоящему. И, конечно, вновь с опустошением в душе и неизменной болью в районе сердца. На календаре почему-то выходной. Чонсу, привыкший или работать без продыху с перерывом лишь на разговоры с Джисоком, или без дела слоняться по улицам, выбирает из-за отсутствия других вариантов второй. Ветер, встретивший его у самого дома, сходу забирается ему за шиворот и в рукава самым наглым образом. Чонсу вздрагивает, но не останавливается — упрямо и понуро отправляется вдоль тихой малолюдной улицы, по которой они с Гонилем так любили гулять, к оживлённому большому перекрёстку. Там вокруг снуют люди. Много людей. И все, как назло, укутавшиеся в тёплые куртки и завернувшиеся в уютные шарфы, шапки и перчатки. Один Чонсу, рассеянно выдыхая облачка белого пара из приоткрытых губ, дёргает озябшими плечами и вжимается в высокий, но не греющий воротник песочного пальто, продолжая брести по большому и людному, но такому одинокому для него без Гониля городу. Кисти рук чуть краснеют на холоде. Теребя ледяное кольцо, оставляющее следы кошачьих лапок на пухленьком пальчике, Чонсу с грустью глядит на картину перед собой и вновь невольно думает о Гу, который всегда этому умилялся и невесомо целовал тыльную сторону его ладони, словно старомодный галантный кавалер. Тяжело смежив усталые веки и шумно вздохнув, Чонсу всё же прячет начавшие неметь руки в карманы пальто. Жаль только, что в свои, а не в широкий карман Гониля, сплетясь с ним замёрзшими пальцами. И только он открывает глаза, глядя перед собой и намереваясь двинуться дальше, как вдруг на мгновение застывает, словно парализованный, а в следующую секунду оступается и едва не падает наземь, выпуская на волю звонкий возглас удивления вперемешку с испугом. Только что перед ним, прямо посреди бесконечного потока людей, неожиданно мелькнуло до боли знакомое лицо, и Чонсу, будь он ещё хоть чуточку слабее, наверняка бы лишился рассудка. — Гониль…? — с резким выдохом шепчет он, торопливо выпрямляясь и порываясь вперёд. — Гониль! — восклицает он громче, на что вопросительно оглядывается пара прохожих. Ни ответа, ни образа, исчезнувшего опять, словно сон. Напряжённо моргая, словно жмурясь от чего-то, Чонсу потеряно оглядывается по сторонам, но внутри всё мигом обрывается, стоит только разуму дотронуться до сердца. Он вспоминает. Снова вспоминает о том, где на самом деле сейчас его Гониль и почему его никак не может быть здесь, среди пёстрых суетливых людей, и сердце его заходится в агонии. Боль пронзает насквозь всю грудную клетку, ноги подкашиваются сами собой, предавая обессилевшее тело, глаза и щёки обжигают с силой хлынувшие солёные ручьи слёз, а с губ с хрипом срывается истошный крик, звенящий в холодном воздухе и уносимый куда-то усилившимся промозглым ветром.

***

Всё ещё безжалостно холодный осенний ветер, скользящий в форточку больничного окна, тихие всхлипывания, чередующиеся с тяжёлыми хриплыми вздохами, и пыльное, замаравшееся дорожной грязью пальто, безвольно свисающее со стула — никто не удосужился его даже отряхнуть. — Я… Я, кажется, видел тебя сегодня, — дрожащим голосом говорит Чонсу, ёрзая на стуле и не замечая, что пальто уже почти полностью соскользнуло на пол. — Чёткий силуэт в толпе, ясный взгляд, улыбка и даже ямочки на щеках… — шепчет он, словно в бреду, и понуро опускает голову. — Может, знак такой? Хотя, наверное, я просто окончательно сошёл с ума. С этими словами Чонсу виновато глядит перед собой и мягко касается ладонью бледной, едва-едва тёплой родной руки бессознательного и давно почти безжизненного тела, сплошь усыпанного катетерами, датчиками и проводами. Вот уже три с половиной года, как они держат в своей паутине и на грани жизни и смерти упрямого Гу Гониля. Упрямо когда-то полетевшего к Чонсу из Японии, где был по работе, ближайшим рейсом, а не тем, что был удобнее, упрямо выжившего в злосчастном самолёте, несмотря на его падение в реку и пожар, и теперь упрямо и абсурдно выбивающегося из всех статистик — врачи говорили, что не протянет в коме и полугода. Но Чонсу от этого упрямства отнюдь не легче. Пусть Гониль и смог выжить, травмы слишком серьёзны. Скольких бы врачей он ни спрашивал, все как один твердили о том, что кома в таком состоянии — лишь отсрочка неизбежного и трата времени, денег и нервов. Три с половиной года никакого прогресса. Полтора, как врачи начали уговаривать Чонсу сдаться и отключить Гониля от бесполезных для него аппаратов искусственного жизнеобеспечения. Однако вот он, всё ещё лежит здесь, под присмотром бесконечно преданной ему души, что будет с ним до самого конца… По ужасной иронии, ведь быть с ним до самого конца первым пообещал Гониль, а сам обещание сдержать так и не смог. — Упрямишься опять, — вздыхает Чонсу с грустным смешком, но затем хмурится и поджимает губы. — Знаешь, я ведь недалеко от тебя ушёл. Эти умники в белых халатах спят и видят, как отключают твой аппарат, и каждый раз уговаривают меня дать согласие. Но, как видишь… — улыбается он, пока глаза застилает туман слёз. — Я не предал обещание, хён. И обязательно сдержу его за тебя и буду здесь, рядом, до конца. До самого конца, — уже вовсю плачет Чонсу, всхлипывая через слово и растирая слёзы по опухшему лицу, которое всегда раньше покрывал поцелуями Гониль, когда он отчего-то плакал. — И не важно, чьего. Даже если я сам здесь умру раньше тебя, я всё равно останусь рядом до последнего, — говорит он медленно, выделяя каждое слово, а непослушные слёзы падают с щёк и подобородка прямо на обнимаемую им почти мертвенно холодную руку Гониля. В сердце у Чонсу — хаос, на душе — настоящая буря. Но голос его, несмотря на плач, твёрд, как скала, а тон не терпит возражений. Эта уверенность, эта преданность обещанию и бесконечная любовь — всё, что есть у Чонсу, но ни в этой, ни в любой другой вселенной они не дают никаких гарантий, оставляя лишь гадать в неведении и ждать у моря погоды. В их компании он всё это время жил и продолжает жить прошлым, которое видел во снах и наяву. Воспоминаниями о Гониле и об их любви, что витают, кажется, даже в простом воздухе этого города, насквозь пропитанного всем, что с ним связано. Даже долгие три с половиной года не смогли ни развеять страхи Чонсу, ни выбить из него привычку покупать что-то на двоих, ни научить банально спать или гулять в одиночестве. Чонсу не дурак. Чонсу очень способный. И научился бы на самом деле, если б захотел, чему угодно, кроме одного — жить без Гониля. От мыслей отвлекает изменившийся писк с одного из приборов. Сквозь пелену слёз Чонсу не видит, что происходит на экране монитора, и в панике зовёт врачей, суетясь и дрожа, но не разжимая родную руку; стократ усиливаются одновременно страх и надежда, силящиеся перебороть друг друга в этой внезапной схватке не на жизнь, а на смерть... Под ладонями тепло. Беспокойное сердце мгновенно отпускает. Едва начавшись, схватка заканчивается с разгромным счётом.