О дыме и хокейных шайбах

Пусть и его галстук всегда был затянут слабо, пусть его волосы всегда были растрепаны и пусть его одежда часто была слегка помятой, синеволосая женщина любила его так, как только могла. И лежа в номере в отеле на кровати, которая, судя по противному скрипу, который было слышно когда врач ложилась на неё, она стояла тут уже немало времени. От возлюбленного несло сигаретами и мятными конфетами, которыми он всеми силами пытался перебить запах алкоголя и дыма, хотя, по правде говоря, у него это не сильно получалось. Вдыхая носом запах, который был для нее почти что родным, доктор всегда вспоминала что видя как темноволосый курит, Наташа всегда тяжело вздыхала. Обьяснять в который раз что курение это плохо она перестала еще давно, понимая, что от этого особо толку не будет. Хотя, чего греха таить, она и сама, хоть и изредка, но любила прикурить какую-нибудь сигарету. Женщина не любила сигареты с густым, каким то сладко пахнущим дымом. Ей они казались какими то слишком химозными и бессмысленными, и в этом они с Галлахером были схожи. Просто он курил постоянно, а она—лишь иногда. Изредка они даже могли выкурить одну сигарету на двоих. Было в этом что то романтичное, пусть и по своему. Его холодная, но почему то такая приятная ладонь легла на теплую грудь синеволосой. Он не сжимал ее, не пытался что нибудь еще сделать с ней. Лишь аккуратно поглаживал большим пальцем, пока носом он утыкался в бледную шею госпожи-доктор. На лице женщины вдруг растянулась до боли родная ухмылка, и она, прикрыв глаза, положила свою теплую руку на затылок офицера, осторожно зарываясь тонкими пальцами в темные пряди. Все же, было приятно вот так вот просто лежать на кровати и смотреть в потолок, а особенно когда совсем рядом лежит возлюбленный. —Наташа...—вдруг начал он—Твое сердце сейчас в моих руках. Я чувствую какое оно нежное и горячее. Нет, он не был пьян или под чем то. Скорее, слишком уставшим. Или же опьяненный самой Наташей, взгляд розовых глаз которой сводил его с ума. В ответ на слова Галлахера, врач лишь тихо и коротко посмеялась, подводя глаза. —Придурок, ну это же не сердце. Отпусти его, это совсем не сердце. Сердце мое твердое и холодное, такое как хокейные шайбы.—говорила она медленно, совсем негромко, сладко протягивая каждое слово, но они не были противными, как тот же липкий сигаретный дым, а только наоборот. Она была такой же как хорошее вино: Сладка и терпка. На ее слова мужчина лишь хмыкнул, улыбнувшись и прижавшись к ней поближе. Может, немного и хотелось укусить ее бледную, и, казалось, нежную шею женщины, но делать этого темноволосый не стал. Слишком приятная и родная атмосфера для такого бесцеремонного поведения. И в последний раз тяжело вздохнув, Галлахер убрал руку с груди возлюбленной, и перевернув ее на бок так, что бы она смотрела на него, он спустился немного пониже и уткнулся носом в грудь синеволосой, на что та лишь вновь посмеялась, начиная перебирать своими пальцами пряди волос бармена.