Спрячь меня

Игорь дурак. Разбитый, поломаный и сломленый. Игорю бесконечно больно, страшно и тяжело, Игорю самому хочется чтобы его обняли, покормили с ложечки, закутали в плед и спели на ночь что-нибудь из русского рока.  Может поэтому он спас Разумовского, может поэтому спрятался от друзей под предлогом "пережить уход с любимой работы", может поэтому сейчас осторожно гладит, тихо баюкая чем-то из раннего "Крематория" забившегося в угол Серёжу, пугающегося стоящего за спиной Грома Птицы? Сублимация, как говорит психолог, к которому его отправили по решению суда. Дурость говорит Игорь, но либо обязательная терапия, лишение звания и условно-досрочное (умеет он всё-таки произвести впечатление на женщин в возрасте), либо тюрьма и принудительное лечение у Рубинштейна. Можно привыкнуть к отсутствию нормального сна, можно привыкнуть прятать Разумовского от проверяющих его бывших коллег, можно даже с Птицей договориться, тот подуспокоится, стоит лишь угрожающим шепотом напомнить ему о Вениамине Самуиловиче. Но свыкнуться с мыслью что его "главный враг" такой же сломанный и израненный человек невозможно. Серёжа большую часть времени молчит и шарахается от каждого звука, Серёжа плачет по ночам, Сережа пьёт таблетки и просит оставить его, ведь он неправильный, он столько боли причинил Игорю, он больной, он слабый, он плохойплохойплохой... И совершенно не реагирует, когда Гром отмахивается, мол разберемся потом, когда бурчит нервно "кашу ешь, говорю" У Сережи волосы секутся на концах, слегка завиваясь, они – когда-то огненно-рыжие, обжигающие и сносящие с ног каждого, словно огонь чумного доктора – теперь бледные, как его кожа, как одинокая луна, голая и довольная в отличии от них, путались в руках Грома в непонятный клубок, смешиваясь с горечью слёз и ломались под гнетом бесконечных панических атак, которые Игорь, за эти месяцы, мастерски научился атаковать первым. У Сережи глаза больше не яркого летнего неба, как в дурацких романах, теперь они тусклые словно обшарпанные стены советских больниц, ремонт в которых не делали, кажется, со времён прихода к власти большевиков. В них слишком громким отголоском вины и потухших, как люминесцентная лампа в дешевых ужастиках, надежд, копятся остатки того, что даже слезами назвать нельзя. Это нелепая попытка разбитой души и перенапряженного мозга, слиться в подобии тандема и выжать ненавистные потоки бесконечных мыслей наружу. Избавиться, отречься, спрятаться. Только сколько не жми на педаль тормоза, несущуюся навстречу фуру с отключающимися тормозами не то у водителя, не то у машины – не остановить. Фура из мыслей в голове Разумовского раздавила его жалкий труп и размазала по асфальту остатки, потому сил держаться больше нет, как и сил хоть что-то проявлять. Игорь знает, что чувствует Разумовский, потому что сам через это проходил, сам корчился от неясной боли на полу дореволюционной ванны, плакал ночами, просыпаясь от кошмаров, ругался и злился на Птицу, винил себя что не успел, не спас, возгордился. Умолял закончить этот кошмар, кромсал свое забытое тело алкоголем, сигаретами и бритвой, падал на колени перед смеющимся карикатурно-злобно, словно маньяк из сериалов по федеральным каналам Птицей и всё просил и просил, умолял и молил, игнорировал и снова заходился в бессильных рыданиях перед не то демоном, не то перед передающимся воздушно-смертным путем плодом больной фантазии. Только в отличии от сериалов, маньяков в жизни поймать и посадить не всегда удается, да и зло выглядит несколько иначе нежели клоун с разрезанной рожей или безумный мафиози с зализанными волосами. В жизни зло – это когда тебе говорят “потерпи, пройдет”, а ничего не проходит, это когда ты несешь ответственность за свою гордыню и не желание уступать, в надежде что все решится само собой, как в школе, когда ты был не готов к уроку и тебя, о счастье, не вызвали. Это когда тот, кого с плачем снимали с креста, сегодня других заставляет висеть на кресте и служить ему верою и правдой, а тот,  кто казалось был иудой и злейшим врагом, оказывается человеком с сердцем и болью размером с две Миссисипи. Я тоже когда-то был самоубийцей. Игорь не справился, не сдюжил, сдался, попался в ловушку из собственных страхов, отчаяния и безнадеги. Если уныние это грех, то Игорь заочно в аду, при жизни, не отходя от поста грешников. Но тем не менее Гром смог принять что он слаб, что ему нужна помощь, что сам он не сможет, что ему нужно что-то делать, нужно двигаться, нужно жить, что там за картонно-кирпичной стеной сталинки, обдуваемой всеми ветрами, лежит такой же сломанный Разумовский, которому нужна, его, Игоря помощь. Он, после миллиона попыток и, словно нерадивый молодой родитель, читающий бессмысленные книжки горе-психологов (м)учащих их умы умными советами, испробовавший все возможные подходы находит все же точки соприкосновения с хулиганистым ребенком, вернее с Птицей, приходит к шаткому, как психика Сергея, но перемирию. Они сходятся на том что, тот прекращает кошмарить их с Сережей, в котором видимо осталось что-то от него, потому он продолжает видеть сущность как наяву, но такого влияния как раньше, он на него больше не может оказывать, а в замен, Игорь, как русифицированная версия бэтмена для бедных, наносит добро и творит справедливость, естественно по ночам, но без сорванных пафосным баритоном связок, нелепой маски и бэт (да и любого другого) мобиля. И он ходит к психологу! (Это не обсуждается, либо Светлана Аркадьевна, либо Рубинштейн, выбирай, пернатый!). Птица кошмарить не перестал, но делать это стал более искусно, все же попугаи быстро учатся.  Так и живут: Игорь заботится о Сереже, ходит к психологу, отмечается у участкового, пугает по ночам шпану и мелких чиновников, ведет светские разговоры с Архиповой, игнорирует Диму с Юлей, ругается с Птицей. Сережа пьет таблетки, добытые Игорем в партизанской войне с бюрократией, нарушившим вместе с психологом тысячу и один закон, которая из великой любви к состраданию, а может из-за банальной скуки, подключила знакомого психиатра, угрожая сдать Грома с потрохами, если Разумовский через полгода не придет к ней на прием в состоянии вообще передвигаться и связывать хотя бы два слова, а не безвольным овощем, и все же стабильно раз в месяц выдавала ему набор юного наркомана. К слову до назначенного срока остается не больше пары месяцев, а Сережа все так же плачет ночами в подушку, молчит днями, почти не ест ничего, кроме таблеток, да и то, скорее из нежелания подводить Игоря. Все меняется внезапно. Как дождь в жаркую погоду, как удачные сто рублей в осенней куртке, как минералка на столе после жуткой попойки. В общем, приятно “внезапно”. После очередного сеанса у Светланы Аркадьевны, на котором они обсуждали тему прощения, короткой переписки с Волковым, в которой Игорь говорит о том, что прощает Олега, маленького упоминания что Серый жив и более менее здоров, ехидного ответа с подъебками на тему прощения и сухой благодарности за Сергея,  разбитых, о неудачно попавших под руку стайку гопников, сбитых костяшек, саднящих тупой необработанной болью с утра, он, на удивление, находился в приподнятом настроении. На душе было странно легко и спокойно, потому включив доставшийся от отца старый магнитофон, он тихо насвистывая что-то из “чайф”, готовит яичницу на двоих и как когда-то родной человек, пританцовывая на кухне, зажав в зубах горько-дешевую сигарету (привычка оставшаяся с дурных времен, бросить бы да все никак), не замечает как за барную стойку присаживается сонный Разумовский, закутанный в один из оставшихся еще с прошлого века плед. Замечает он его лишь тогда, когда до уха доносится слабое мурчание в такт песне. Игорь едва не роняет сигарету – яичница сегодня с пеплом ошарашенных окурков. – Я думал ты больше по попсе. – не спугнуть бы, но пока не получается. Гром готов на корточки присесть и руку ладошкой вверх протянуть, как уличному котенку которого очень хочется погладить, да спугнуть страшно. – Я меломан, мне Олег на гитаре играл в детдоме русский рок. – и добавляет чуть испуганно. – Прости. Игорь настолько неясно рад, что даже не понимает за что тот извиняется. Он как будто сам от себя не ожидает насколько важно что Сережа, каждый раз забивался в угол при виде Грома с неизменной Птицей за спиной, а тут сам подошел, завел-запел разговор, что домовенок в его квартире не такой уж дикий, что если лишний раз его не трогать, иногда, подливать молочко в блюдцо и напевать колыбельные из детства, то однажды он ответит тебе тем же. Главное не спугнуть. – Все в порядке. Яичницу будешь? – как же страшно, думается Игорю, почему он вообще так переживает, почему ему это важно. Не важно, главное не спугнуть. – Если только чуть-чуть и без белка, если можно. – да что с ним сегодня, даже выделывается. Он обязательно спросит, но не сейчас, сейчас любой каприз, лишь бы он задержался в этом состоянии подольше. Кассета с “Чайф” мерно жужжит на фоне, Сережа дрожащими руками ест подгоревшие желтки, а Игорь не может перестать пялиться. Он все смотрит и смотрит, думает и думает, Птица на фоне не затыкаясь шепчет, что Гром как малолетка на барби пялится и того гляди дыру прожжет, но устав от простого игнорирования, кидает ехидное “трахни его уже” и исчезает по своим птичьим делам. Игорю не до тупого попугая, у него тут феникс-птица пытается есть яичницу, вздыхая и расстраиваясь что руки дрожат. Игорь несмело улыбается и накрывает их своими.  – Подожди. – он осторожно убирает вилку из рук. – посмотри на меня. – ловит взгляд несмело. – вот так. Молодец. А теперь, закрой глаза. – гладит большими пальцами костяшки. – не бойся, я рядом. – дожидается когда густые ресницы соприкасаются с уставшими держать все на себе кругами под глазами. Где-то он слышал что круг это символ жизни и вечности. – Сделай глубокий вдох. Вот так. Да. Молодец. – ждет пару секунд. – И медленный выдох. Да, вот так, ты отлично справляешься, молодец, родной. Руки у Игоря шершавые, в мозолях и мелких шрамах, израненные и переломанные, как их жизнь, они ведут осторожно, но бездумно, выводя замысловатые бестолковые руны, на прозрачных, белоснежных заживших пальцах, обводят кисти, гладят ладони, мажут по косточке на запястье, выступающей особо сильно. Задевают шрамы от веревок, которыми его привязывали к обоссаной кровати в отвратительном, страшном, чудовищном месте. Изверги. Игорь бы их, Игорь бы им, Игорь…Руки его плачут за них, стонут, молят не отпускать, держать крепче, заботиться и ждать следующей весны, которая точно будет лучше всех предыдущих, ведь руки Игоря не отпустят, не оставят, не забудут, не потеряют, защитят, вывернут неугодных наизнанку и полюбят, обязательно полюбят, как полюбит сам Игорь. А может уже полюбил? Тема для следующей встречи с психологом. Дыхание Разумовского восстанавливается, он медлено открывает глаза, аккуратно высвобождает ладони из игоревых, трет неловко и принимается уже спокойней за завтрак. Гром чешет вмиг заболевшие одинокой пустотой кончики пальцев и, прокашлявшись, принимается за свою тарелку скорее из желания деть себя подальше от пугающих мыслей и щемящего чувства заполненности сердца кем-то очень важным. Доедают молча, моют посуду вместе, расходятся по разным комнатам. Молча. Есть еще здесь хоть кто-то кроме меня?  Есть, Игорь, есть. Рыжее раздробленное солнце, которое, кажется, засело ожогами лучиков глубоко в сердце. И что с этим делать он не знает. Психолог говорит: “избегание не лучший защитный механизм” но ему плевать, сейчас это лучший вариант из возможных. Птица в этот день больше не появляется. *** Проходит около двух недель прежде, чем Игорь решается завести разговор о психологе, рассказать правду, и о нем, и о ночных похождениях. За это время, Сережа крепчает, чаще идет на контакт, наконец замечая, что Птица его особо не трогает. Игорю тревожно и жутко разрушить хрупкие посиделки вечерами за перемоткой кассет, тихое бренчание на старенькой игоревой гитаре, сон в одной постели, после того как Разумовский неловко признается что с Громом ему спится спокойней, а Игорь так и не находит в себе смелости признаться что ему с ним тоже. Страшно разрушить, похерить доверие, хрустальным мостом построенное между ними. Он нервничает, пытается подобрать момент, придумать, отсрочить, успокоить себя. А потом посылает все в далекое пешее и, сидя за очередной перемотанной бесчисленное количество раз кассетой “наутилуса”, он без эпиграфов и предисловий подписывает себе эпитафию и сходу выдает все как есть. Сережа хмуриться, силится понять, а когда понимает, чудовищно долго молчит-думает и…улыбается. Впервые за все время. – Птица больной ублюдок и то, что ты сумел с ним договориться, пусть так, это уже хорошо. Я только недавно заметил что он как будто…с уважением что ли. Хорошо. Это очень хорошо. И психолог хорошо. Я согласен. Думаю мне пойдет на пользу и ты сможешь поскорее избавиться от меня. – неловко тупит взгляд, бубнит что-то под нос, а после, и вовсе замолкает. Только спрашивает,  идет ли спать, поздно ведь. А Игорь? Игорь замирает у магнитофона, собираясь выключить музыку. “Избавиться от меня.” Сережа никогда не был обузой для Грома, что странно, ведь по идее он враг, чужой, далекий. Но сейчас даже думать об этом противно. Сережа свой, давно уже не Сергей, именно Сережа, близкий, дерганый, такой высокий, но такой маленький, неуклюжий и зашуганный, с мелкими веснушками на худых плечах, словно солнцем поцелованный, с дурацкой привычкой мерзнуть в тридцатиградусную жару, не желанием подстригать ногти на ногах, упертый и замкнутый, честный и капризный, умный и красивый. Сережа родной. Как он мог вообще подумать о подобном? А он почему то об этом думает. Игорь мотает головой, достает кассету, беспорядочно швыряет ее в общую корзину и уходит спать. К Сереже. Но видимо у них действительно на двоих одно лишь дыхание. *** На первый сеанс решают идти вместе, спустя месяц. Разумовскому наконец снижают дозу, да и сам он приобретает какой никакой цвет. Конечно, все еще слаб, но уже может спать меньше и не просыпаясь в слезах, чуть уверенней держит ложку и охотнее идет на контакт.  Светлана Аркадьевна не давит и не кидает его на прогиб в пучину прошлого, как было с Игорем (за что оба безумно ей благодарны), напротив, хвалит Сережу, говорит, что он может приходить без Игоря в следующий раз, даже дает свой номер на всякий случай, хотя Гром почти уверен что она нарушает что-то там из этического кодекса, но не ему возникать, почти полгода нарушавшему право на конфиденциальность и разболтавшему ей о Разумовском все что можно и, наверное, нельзя. Ему нужна была помощь и что он понял из жизненного опыта, так то, что помощи просить не стыдно, особенно у профессионалов.  Сережа довольно быстро делает успехи, и уже через полтора месяца почти совсем становиться на себя похожим. Чуть нервный но уверенный, больше улыбается и шутит невпопад, сшибает углы, но меньше извиняется, лениться заправлять кровать, но ухаживает за собой самостоятельно. В один из дней даже зовет Игоря на прогулку. Причем делает это с незаметностью охранника на кладбище, подкрадывающегося к распивающим дешевую водку и заряженым жаждой экстрима подросткам. Игорь застает его мурлыкающим “земфиру”,  пытающимся сохранить остатки кухни и, на удивление, не пострадавшую картошку, сиротливо ютящуюся на столе. Игорь неудачно ударяется о косяк, который, предатель, не дает полюбоваться таким Сережей, громко возмущаясь противным скрипом. Разумовский оборачивается на звук, невинно улыбается, не обращая внимания на въедливый запах гари, будто он тут третий лишний, как и Птица, что за эти пару-тройку месяцев стал подозрительно покладистый, хотя может и в правду зауважал, хочется конечно верить, но вериться с трудом. Хотя попугаю может что угодно в голову взбрести. Вот и сейчас он хлопает его по плечу, шепчет на ухо что-то вроде  “не дрейфь, Тряпка!” и вульгарно подмигнув Игорю, выходит из квартиры. Гром уже собирается узнать, "что это вообще за хрень" и "да ну нахер", но Сережа его опережает. Подходит близко-близко, обнимает крепко, задерживаясь чуть дольше чем нужно, что вообще не удивительно, потому что с тех пор, как он начал действительно иди на поправку, от загребущих рук и ног Сережи Разумовского никуда не деться. Буквально. Утром он просыпался в переплёте из всех возможных и невозможных частей тела того, днем, в хорошие дни на него внезапно могли напасть со спины, похлопать по плечу, потрепать макушку, погладить по руке, почесать за ухом и прочие прелести доступные в основном собакам и маленьким детям любвеобильных родителей.  Поначалу это было неловко и странно, даже пугало в некотором смысле, но Игорь списывал на “пусть лучше так, чем забивается в угол”. Даже грешил на антидепрессанты, но Светлана Аркадьевна заверила, что Сереже просто становится лучше и они напротив снижают постепенно дозу, так, что через пару месяцев можно будет окончательно поменять препарат на более легкий и ему станет достаточно появляться у доктора раз в месяц, а через полгодика и вообще сократить дозу до раза в три месяца. Если, конечно, динамика будет положительной.  Потому Гром сначала терпел, потом терпел, потом как дотерпелся и начал отвечать. Мог начать шутливо бороться на толчок в плечо, или пытаться плести косички, учитывая длинные, до пояса, все еще секущиеся, но уже приобретшие прежний цвет волосы. Порой хотелось уткнутся носом в мягкую макушку, вдохнуть один на двоих шампунь, ласково коснуться губами затылка, но он держался с достоинством оловянного солдатика, сгорающего в огне рыжей копны. Игорь гнал и эти мысли. Потому, ничего удивительного в том, что Сережа его обнял не было. Не было ничего такого и в том, когда он наклонившись к самому уху, прошептал на распев: – Покатаемся по городу? Игорь думает что это очередной прикол здорового Разумовского и без задней мысли продолжает строчку: – Отвези меня пожалуйста. Сережа отходит на метр, который позволяет кухня, и немного стушевавшись, уже серьезнее предлагает: – Я имею ввиду, прогуляемся до парикмахерской? – а вот это уже удивительно. Сережа, который охранял свои волосы похлеще красной книги, защищающей белых тигров, которые и белыми то не были в природе никогда, а тут лично просит отвезти на эшафот. Игорь впрочем то и не против, честно говоря, задолбали эти патлы везде – в еде, в ванной, на одежде – как будто лису держит, честное слово. Очень ласковую, беззащитную, тактильную лису. Через час они каким-то чудом откопали работающий круглосуточно барбершоп, через пять Сережа щеголял аккуратно подстриженной бородой, которая росла у него странными обрывками в области усов и подбородка, которую он решил отращивать специально, и аккуратной не слишком короткой, для мужчины, прической. Чем-то напоминал Джонни Деппа, но красивее. Игорь слишком устал чтобы продолжать избегать, поэтому позволил себе об этом подумать немного. А чуть позже, после банки пива сказать вслух. Сережа только смущенно посмеялся, поблагодарив, и зачем-то добавил: – Ты сейчас пьян, а я трезв, так что посмотрим что ты скажешь завтра. На завтра он будет думать тоже самое, но вслух только промолчит. Твоя милиция, Сереж, тебя забрала бы, не подавилась и даже накормила бы – думает сонно Игорь, разглядывая незаконно красивое мелирование его макушки у себя под боком. Ему же перестали сниться кошмары, что он до сих пор делает в его кровати? Игорь не против. *** До Игоря доходит медленно, как до девушек солдатов последние вагоны состава. Сережа возвращается с сессии непривычно задумчивый, молча переодевается и даже не обнимает. Игорь не трогает, у самого такое бывало, только кидает тихое: – Обед на столе, я только вернулся с ночи, Птица совсем загонял, я спать.  Сережа кивает и сидит в кроссовках, пока Игорь не засыпает. Просыпается он под вечер, Разумовский бездумно наигрывает мелодию на гитаре. Что-то из инди десятых, Игорь больше интересуется самим фактом умения Сережи играть на гитаре: –Не знал что ты играешь. – тот огрызается: – Я еще и петь умею. – но быстро смягчается. – Извини, весь в мыслях. Игорь будто доберман, навостряет уши на опасность, подбирается весь, подходит острожно, едва не набрасываясь, обрызгивая все слюной, чтобы загрызть жертву-обидчика, спрашивает опасливо: – Мысли? Если Птица опять докучает, я ему ебало, путь и метафорическое, но раскрашу. – но Сережа перебивает: – Причем здесь Птица, в тебе дело. – он говорит как-то тихо, почти обреченно. Гром теряется. Что он сделал, как, чем, когда? Он не находится с ответом, потому кивает, мол, продолжай и Сережа продолжает, хотя лучше бы не. – Гром, – это настораживает, потому что по фамилии он никогда, даже в бытность врагами не обращался. – ответь мне, зачем ты меня спас? – Не знаю. –  Игорь не лукавит, он действительно до сих пор не может ответить себе на этот вопрос, сколько бы не думал. Зачем он тогда, скрываясь от всех, пошел искать явный труп, зачем тащил до Бустера, прикрывая курткой лицо, искал доктора, который бы не разболтал, наткнулся на Светлану Аркадьевну, военного врача в прошлом, доверился ей, но не зря. Зачем после ходил к Игнату за делами для Птицы. Зачем выхаживал, заботился, песни эти дурацкие, шутки невпопад, только бы расшевелить, зачем с Волковым до сих пор переписывается, спрашивая, что делать если наступит рецидив, зачем вообще во всё это ввязался. Зачем, зачем, з а ч е м? Сережа будто мысли читает, а может, научился (научили), как открытую книгу, срывая обложку, вырывая страницы, знает все, знает раньше Игоря.  – Хорошо, ты знаешь про “пять почему”? – Игорь кивает, Светлана Аркадьевна что-то рассказывала.  – тогда вот тебе задание от меня. Ответить с помощью этой методики на вопрос “зачем ты меня спас?”. Я не тороплю, дашь ответ, когда будешь готов. Я пока посплю на диване. На том и договорились. Игорь продержался ровно две ночи. На третью, бессонную, он от нечего делать решил выполнить задание. Птица все равно дал передых и как назло свалил куда-то.  Хорошо. Почему он спас Сережу? Потому что  по-другому не мог. Тут все просто. И думать не надо, первое что пришло в голову. Дальше. Почему он не мог по-другому?  Ладно, тут сложнее.  Потому что иначе бы он погиб. Но почему ему так важно чтобы Разумовский был жив? Потому что он видит в нем себя, он видит того, кому нужна помощь также как ему, потому что они похожи также, как не похожи, потому что Разумовский раненый, потому что он справедлив, потому что он также как и он верит в то, что не нужен ни единой душе в этом мире, потому что он не герой, он лишь человек, потому что Гром сочувствует ему. Ладно, почему он сочувствует ему? Потому что он переживает за него, потому что ему тоже нужен кто-то рядом, кто-то такой же сломанный, кто-то такой же покалеченный внутри и снаружи, со шрамами, кто-то, кто понимает его, также как он понимает Разумовского. Игорь не дает себе передышку, добивая последним вопросом и закапывая себя глубже и по самую макушку, потому что “не пацаны, пизда закапывайте, я не вывожу, я знаю ответ, я не хочу, не верю, не буду.” Капризничает, как младенец. Почему Разумовский? Он не успевает оформить мысль, как она бьет под дых больнее чем боксеры UFC на самых жестоких боях. Так страшно не было даже с Птицей. Потому что он любит его. Ужасно, отвратительно, до безобразия нелепо, но он полюбил его еще в офисе Вместе, когда худощавый, несуразный паренек предложил газировку, когда заступился за толпу никчемных богатеньких теть и дядь, он полюбил его, смешного, нелепого, до одури нежного, мягкого и честного. За “свободу слова”, за доброту и искренность. Он был не прав, Сережа, его-не-его Сережа, оправдан в его глазах, полностью и безапелляционно. Сережа заслуживает прощения, заслуживает любви, так же как этого заслуживает он сам. Сережа заслуживает того чтобы с ним был кто-то, кто понимает его, кто знает его, кто любит его, честно и безусловно, бескорыстно и искренне. И Игорь такой дурак, что понял это только сейчас. А еще полный придурок, потому что только сейчас до него дошло, к чему эти тихие шепотки на ухо, сон в одной кровати, когда кошмары закончились. Даже почему Птица затих, только его все гонял и гонял. Гребаный защитник, он ведь знал,  что Игорь никогда, ни за что, Игорь не смог бы, да не знал, но любил, любит. Следом бьет осознанием. Первый раз когда Сережа подошел к нему, когда запел на его, их кухне. Он ведь понял про себя все раньше Игоря, будучи в совершенно убитом состоянии. Даже труп, пусть и живой, оказался смышленее Грома. Права была Светлана Аркадьевна, избегание до добра не доводит. Игорь вопреки мыслям, хватает из глубин прикроватной тумбочки смартфон, пишет Юле и Диме одинаковые голосовые, рассказывает все от и до, не прося ничего, просто, сейчас, в четыре семнадцать, кажется важным наладить общение, кажется важным не похерить хотя бы друзей. Они на удивление отвечают быстро, принимают Разумовского, сами наверняка что-то скрывают, но это не важно, важно что оба в один голос твердят, “признайся, врагами вы уже не станете, а Сережа парень хороший”, но в Птицу все же пару ласковых прилетает. Игорь засыпает к семи, пообещав зайти к тете Лене, потому что друзья неустанно напоминали всячески, что ей нужен хотя бы сын сейчас, пусть и названный. На утро Игорь просыпается одухотворенным. Сережа только вернулся с сессии, и воодушевленно рассказывает, что его состояние более менее стабилизировалось и можно сократить посещение до раза в две недели, несмело делиться что Олег сбежал в Венецию, уже месяца два как, потихоньку обустраивается, раньше не писал, ждал пока шумиха уляжется. Игорь парирует, что тот уже обустроился и ждет их в гости, будет поить татарским чаем. Где он Венеции достанет татарский чай, шутка которая смешит их добрые минут пять. Неловко помолчав, Игорь все же решается. – Юля с Димой хотят придти в гости. – мнет салфетку неловко. Сережа затихает, интересуется робко. – Опять на антресоли лезть? – шутит слабо. – Боюсь, мое отъевшиеся тело они уже не выдержат. – Боюсь они хотят познакомится с тобой. – в такт ему отвечает Гром. Сережа издает тихое “О” и несмело интересуется, Игорь рассказал им о нем. Тот кивает и поднимает потрепанную салфетку в знак поражения. Побежден собственной табуреточностью, но воспет глазами цвета летнего неба. – Я все им рассказал. – он переходит на шепот, будто кто-то их услышит. – Даже то, чего не рассказывал тебе. – И чего же я о тебе не знаю, Майор Игорь Гром? – Сережа тоже на шепот переходит, придвигаясь ближе, будто готов услышать самый важный секрет. Так и есть в общем то, важнее Сережи, секрета в жизни Игоря нет. – Это так не объяснишь, это показать надо. – они так близко, так невыносимо близко, что даже не страшно. – Так покажи. – ордер получен, можно действовать. И Игорь действует. Он целует его будто самое драгоценное сокровище, он целует его мягко и аккуратно, как этого заслуживает фарфоровая кукла с шершавыми усами и нежной кожей, он гладит эти мягкие волосы цвета медной проволоки, которая не давит, но окутывает их с ног до головы, защищая и оберегая. Он касается осторожно румяной щеки, он влюбляется все сильнее и сильнее, в этот покладистый, но юркий язык, мягко обводящий небо, невесомо цепляющийся с его языком, он задыхается от чувств к тому кого боялся любить, и кто открыл ему самую большую тайну, любить не страшно, страшно потеряться в недоверии, страшно быть сломленным в одиночестве, страшно не уметь прощать, страшно ненавидеть, а любить и доверять тем кто готов дать в ответ больше, не страшно. Любовь это когда с ним спокойно, когда, шторм в голове утихает и даже самые страшные сущности отходят на второй план. Они аккуратно отодвигаются друг от друга, пытаясь отдышаться и глаза цвета больницы, вновь обретают краски яркого летнего неба, до которого еще осень, зима и весна. Но его камерное лето больше не покинет. Он в это верит. В соседней комнате тихо наигрывая на гитаре, поет Сережиным голосом Птица. Он обещал Сереже защитить, он выполнил обещание. Теперь он свободен. Уйдет в тайгу, кошмарить охотников. Решено.

Спрячь меня от глаз стеклянных,

От голодной пустоты,

От безумных, безымянных,

Как бездомные коты.

Не рассказывай соседям,

Не показывай друзьям:

Им и так хватает сплетен,

Если верить новостям…

Маша Badda Boo – Спрячь меня.

Happy End!