Пишет горюча слеза

      — Проходите, мальчики, занимайте места. Сумки можно наверх закинуть, а чемоданы под нижнюю полку складывайте. — Тишину и утреннее спокойствие нарушил красивый, мелодичный девичий голосок с зачатками командирских ноток. — Перов, помоги девочкам сумки закинуть.       С каждой минутой вагон поезда все больше оживал, наполняясь детскими голосами, шумом и гамом. Словно жуки-скарабеи, выпущенные на волю из своих маленьких коробочек, маленькие человеки, кто семи годков, кто десяти, а кто, как Перов, почтенных семнадцати, разбегались по плацкарту в поиске своих мест. Разглядывая таблички с цифрами и выспрашивая друг у друга что-то взволнованным громким шёпотом, они оседали то в одном купе, то в другом, постепенно освободив проход вагона. Следом за гудящим детским ульем зашла и обладательница мелодичного голоса, сопровождающая вожатая.       — Эльмира Генриховна, я забыла пакет на перроне, кажется… А там Буся моя, котёнок плюшевый… — Одновременно с этими робкими словами раздался лязг металла, что означало закрытие дверей, и вагон чуть дрогнул, начиная свой ход. В округлившихся глазах маленькой конопатой девочки почти плескался океан непролитых слёз.       — Держи, растеряша! — из-за спины не успевшей ответить вожатой показалась смуглая рука с белым непримечательным пакетом. Из пакета торчала плюшевая кошачья лапа.       — Спасибо! — благодарственные слова потонули в целлофане, так сильно прижала к себе пакет с игрушкой девочка с конопушками, которую звали Ульяна.       — Благодарности принимаю только поцелуями в обе щеки, — сказал парнишка, выглядывая из-за плеча девушки.       — Не развращай мне тут детей, Каламарьев, — притворно строго произнесла вожатая, проходя дальше по вагону и проверяя, на своих ли местах расположились подопечные. — Ты, Миша, со мной вместе едешь. Игорь, ты тоже.       — У туалетов? За что такая честь, Элечка? — театрально вздохнул спаситель котёнка Буси. — Каждый раз я у нужника еду, никакой романтики…       — Такова твоя доля, Мишенька, еще и на верхней полке ютиться, — ехидно добавила девушка, улыбаясь ему широко и беззлобно.       — Если я задохнусь там наверху, то пусть это будет на твоей совести, — вздохнул смуглый юноша.       Игорь Перов, который уже помог всей мелкотне распихать по полкам сумки и даже был награждён за помощь маленьким красным леденцом на палочке, наблюдал этот спектакль из конца вагона и поражался нескончаемой энергии этих двоих. То, что Игорева полка была в конце вагона возле туалета, его нисколько не смущало. Полка как полка, то, что мимо будут ходить и, конечно, хлопать дверями проводники, начальник поезда и попутчики, он пока не догадывался. Игорь не в первый раз путешествовал на поезде, но предыдущие поездки были в столь юном возрасте, что он и не помнил, понравилось ему или нет.       — Игорёша, ты разложился уже? Молодец, твоя полка нижняя, тесновато, конечно, зато можно простыней занавеситься и никого не видеть. — Действительно, полка была ограничена со стороны прохода стенкой, и если просунуть под матрас верхней полки простыню, то можно было скрыться от назойливых глаз девчонок с боковушек.       Вот же, не могла ты мне нижнюю полку придержать, Элечка Генриховна? — Восклицал Миша, заправляя свой матрас кипенно-белой, еще не застиранной простынью.       — Переживёшь, ты постоянно на нижнюю просишься, а потом меняешься с кем-нибудь из ребят.       — Конечно, мне просто не хочется проснуться оттого, что дождь пошёл среди ночи, — хохотнул громкий паренёк.       Игорь еще пару минут соображал, глядя на чистое безоблачное небо над головой, откуда в вагоне мог взяться дождь, пока до него не дошло. Щёки полыхнули жаром от воспоминания детства, как он, Игорь Перов, стоит позади песочницы и стыдливо прикрывает ладошками шорты спереди. Ему тогда лет пять было, играл с друзьями, лепил куличики, как вдруг Гришка, одногруппник, брызнул на него из мятой бутылки водой, которую смешивали с песком для лучшей клейкости.       — А Игорьку нужно в ясельки, он описался! — Закричал тогда противный Гришка, а остальные ребята его поддержали смешками и шутками.       Игорь, конечно же, сказал воспитателю, что это всё вода, но дети еще долго припоминали ему этот случай, сочиняя дразнилки. Перов был миролюбивым мальчиком и в драки не ввязывался, и на подначки не реагировал, потому про этот казус быстро забыли.       Почему сейчас этот эпизод всплыл в памяти, он не знал, мог только догадываться. Возможно, Миша Каламарьев чем-то напоминал ему того задиру Гришу Первоцветова: такой же смуглый и громкий, голос слегка с хрипотцой, улыбка широкая, белозубая и ямочка на правой щеке. Хотя у Гриши ямочек не было. И волосы были жесткие — солома мягче, а у Миши казались мягкими, густыми, завитки цвета горького шоколада обрамляли лицо и подчеркивали янтарь глаз.       — Красивый? — Сказал смешливый голос, отвлекая от созерцания.       — Очень… Что? — Не сообразив сразу, кому и на какой вопрос отвечает Игорь.       — Вид за окном красивый, спрашиваю? — Улыбнулся Мишка, когда их взгляды встретились.       — Красивый, да… — Только повернувшись и посмотрев в окно, Игорь понял, почему Каламарьев так лукаво улыбался: мимо проплывали частые столбы с проводами и забор из сетки Рабицы, по верху которого была натянута колючая проволока. Вид далёк от прекрасного.       — Ты тоже красивый, Игорёша, — Протараторила Ульяна с верхней полки напротив. Она сидела по-турецки и прижимала к груди кота, словно пряча его ото всех за своими длинными рыжими хвостами. — Веснушки у тебя миленькие на щеках, и волосы у тебя светлые, как пёрышко у птички.       — С-спасибо?..       — Покраснел-то как, миленько, — хихикала Ульяша, поглядывая на Мишу, беззастенчиво подмигивавшего девчушке. Он держал приподнятой полку Эльмиры Генриховны, пока та копошилась в пакетах и сумках, раскладывая их, доставая на стол провизию: кусковой сахар, пакетики чая и бумажный кулёк конфет. Чуть подумав, кулёк она все же убрала обратно и достала маленькую книжку с мягкой обложкой.       — Фух, вроде всё… Я пойду пересчитаю еще раз всех и посмотрю, все ли с постельным справились, а ты пока… — Девушка выпрямилась и заметила, что её не слышат совсем. — Каламарьев! Иди с того конца вагона проверяй, а я с этого! Скажи, чтобы сладостями много не объедались до обеда.       Смуглый юноша опустил полку, потирая плечо, за которое его без тени стыда и жалости ущипнула вожатая.       — Слушаюсь, Элечка Генриховна! — Отрапортовал Миша, отдавая честь и бодро удаляясь в противоположный конец вагона.       — Паяц… — прошипела себе под нос девушка. — Игорёша, сходи, пожалуйста, к проводнику за кружками, она, кажется, уже обошла всех с проверкой. Возьми нам три штуки.       — А Ульяне?       — У меня маленький термос с ручкой, мне папа свой положил, он с ним на рыбалку ходит, — тут же отозвалась девочка, свесившись с полки и бухнув на стол металлический сосуд.       Пожав плечами, Игорь отправился за кружками, получив еще в придачу чайные ложки. Кипятка раздобыть сразу не получилось, вода не успела нагреться, а другой помощи у него не просили, поэтому парнишке ничего не оставалось, кроме как ждать, глядя на проплывающие деревья, и вслушиваться в мерные постукивания колёсных пар и гул поезда. Время близилось к десяти утра, и солнце светило в боковые окна, не мешая разглядывать пейзажи за небольшим окном.       Засмотревшись, он не сразу заметил, что кружки куда-то пропали, и отвлекся от видов за окном только когда перед ним брякнул металл подстаканника. В кружке уже был кипяток и даже плавал пакетик чая, а рядом, сев совсем вплотную, устроился Миша и накладывал сахар в свою кружку. Первые два кубика он просто плюхнул, а третий садистки вымачивал в заварке на чайной ложке, наблюдая, высунув язык, как тот таял и рассыпался на крупинки, растворяясь и пропадая в кружке.       Эльмира сидела напротив, откинувшись на подушку, неспешно переворачивая страницы книги, заломив корешок, а Ульяна сидела между ее коленей и завязывала бантики из ленточек на хвосте своего плюшевого друга.       — Тебе сколько сахара? — Обратился к нему Миша, видимо, не в первый раз, потому что еще вдобавок пощелкал перед лицом пальцами. — Приём, красавчик…       — Я без сахара чай пью. — Игорь поймал пляшущую перед лицом руку и положил на Мишино колено.       — Жуть какая… Элечка, я думал, что ты одна такая извращуга, — скривился парнишка.       — Не все любят, чтобы слипалась жооо… — Она мельком глянула на навострившую уши девчушку. — Чтобы попа слипалась. Есть и те, кто знает меру сладкому.       — Скучные вы, упускаете всё самое вкусное в этой жизни.       Вдруг Игорь вспомнил, что в нагрудном кармане его рубашки лежит леденец. Выудив его за деревянную палочку и убрав прозрачную обертку, он положил его на язык, пряча во рту, и пробормотал.       — Не упускаем. Если много сладкого есть, оно все на вкус одинаковое становится и уже не приносит столько радости.       — Правильно, Игорёша, всё должно быть в меру, — улыбнулась Эльмира Генриховна и вернулась к своей книге, повествующей о дружбе, взрослении и первой любви маленькой девочки.       Миша же только пренебрежительно хмыкнул, распечатывая конфету, которую еще вчера стащил из кулька Эльки, при этом не забывая следить взглядом за деревянной палочкой, что иногда смещалась вбок во рту Игоря, когда тот отхлёбывал горький чай.       Элечка Генриховна и Миша Каламарьев были сводными братом и сестрой. Их родители познакомились, а потом и съехались тринадцать лет назад, когда Мишеньке было четыре, а восьмилетняя Элечка готовилась пойти во второй класс. Семья из них получилась, на удивление, любящая и дружная: творческий папа-художник Владимир и серьёзная дочь-аккуратистка как будто были созданы для весельчака-сыночка и мамы-бухгалтера Тамары.       Генриховной, а не Володимировной, Элечка тоже была не случайно. Талантливый художник Володимир Сиринга долгое время был затворником, и ни одна из немногих муз не подарила ему наследника. Потому, получив известие о скоропостижной кончине единственной родственницы, дочери которой грозило оказаться в приюте, он, ни минуты не думая, поехал забирать дитя из лап системы. Элечке тогда было пять лет, девочка была умна не по годам и куда лучше приспособлена к быту чем господин талантливый художник, потому хлопот с ней не было совсем. Не хватало ей только женской ласки и любви.       Эльмира с Тамарой сошлись характерами и часто шушукались, пока заплетали косы в школу или вечером на кухне за чаем, а Миша как в своей тарелке почувствовал себя в студии Володимира. Мальчика с интересом рисовал всем чем не погодя прямо на стенах и газетах, приводя своими каляками-маляками приёмного отца в восторг, а когда нашёл в дальнем углу мастерской гончарный круг с куском еще не подсохшей глины, то пришел в восторг и сам. Глина, такая мокрая и холодящая руки, быстро высыхающая на коже и такая пластичная, если не забывать подливать воды, завораживала. Только когда в руках оказывалась глина, Миша становился похожим на обычного мальчика, а не на Маугли, только вышедшего из джунглей. Очень активный и непоседливый мальчик с упоением мял серые и красные комочки глины, лепил причудливых зверей и диковинные цветы. Обычно бросающий увлечения одно за другим, Миша искренне влюбился в гончарное дело и постепенно осваивал.       Когда мальчик пошел в школу, он начал лепить из глины посуду. Вскоре все домочадцы стали обедать из рукотворных тарелок, кривоватых, не очень прочных, но сделанных с душой и любовью маленького Миши Каламарьева. Для Элечки, так он всегда звал сестру, он мастерил серьги и бусины, из которых собирал бусы и браслеты, а для мамы на один из праздников смастерил глиняную шкатулку. С глиной он был нежен и ласков, всегда разговаривал с ней, пока размачивал, поглаживал и вытягивал новые формы.       С детьми Миша тоже всегда был на одной волне, ребячливый и озорной, он был их кумиром. Именно поэтому Элечка брала его с собой на все смены, загружала работой в кружках и эксплуатировала как бесплатную рабочую силу. Эта смена должна была стать для Миши последней, как для ребёнка. В следующем году он планировал ехать в роли младшего вожатого, поэтому старался как можно больше запомнить эти дни, ведь ребёнком, как считал смуглый юноша, он быть не перестанет, но лишний мешок ответственности Элечка ему навесит точно.       Пока Миша, щурясь от удовольствия, поедал конфету, запивая сладким чаем, Игорь продолжал задумчиво глядеть в окно, хмуря брови. Леденец ему уже порядком надоел, и, завернув его обратно в прозрачную обёртку, Перов спрятал его обратно в карман. Его химозный фруктовый привкус еще чувствовался на языке и с трудом заглушался горечью чая.       Под ритмичный стук колес шли часы, и солнце уже спешило закатиться за линию горизонта. Элечка то бегала к ребятам, проверяя, все ли у них хорошо, то гоняла Мишу, чтобы тот принес самым маленьким кипяток и заварил чаю. День выдался жарким, и кондиционер работал не лучшим образом, душно было даже на нижней полке, но не сравнить с жарищей на верхней. Как-то после обеда, когда Эльмира Генриховна уложила ребят на тихий час, Игорь тоже решил прилечь, переодевшись в спортивное, чтобы не помять одежду. Только устроился Перов, сложив руки за головой и прикрыв глаза, как ему на грудь легла курчавая голова. Опешив от неожиданной наглости, Игорь вскочил не сразу.       — Прошу прощения…       — Не извиняйся, ты не виноват, что наверху душно. — Вяло проговорил Миша, обмахиваясь бумажным самодельным веером. — Я ненадолго передохну и пойду дальше Элечке помогать. К тому же, я худенький, вон как здорово помещаюсь.       Он подтянулся чуть выше, елозя и проваливаясь дальше в зазор между стенкой и Игорем, немного вытесняя его к краю и обнимая поперёк груди, чтобы тот не упал. Этого Игорь уже вытерпеть не мог, потому вскочил, отдирая от футболки цепкие Мишины руки.       — Да уж лучше в духоте лежать, — буркнул он в ответ и полез наверх, но там его ждала неудача, полка оказалась короче из-за спрятанного возле окна ящичка, от чего ноги его не помещались, упираясь в стенку.       Лежать, подогнув ноги, было очень неудобно. Поглядывая вниз на то, как вольготно разлёгся этот наглый парнишка, Игорь терзался муками выбора: терпеть духоту и затекающие конечности или потерпеть горе-соседа. Выбор был очевиден — гнать его с нижней полки, чем Перов и занялся. Будучи чуть крупнее жилистого Миши, он без труда сдёрнул его с полки и затолкал наверх. Но радость снова была недолгой. Стоило задремать, отвернувшись к стенке, как со спины вновь прильнуло худое тельце. Ничего не оставалось, кроме как повторить манёвр, но и на третий раз смуглый юноша прилип к его груди, обхватив руками и ногами для надёжности. Бороться с ним сил уже не было, поэтому Игорь, пыхтя, как бык, и раздувая ноздри, молча сдался на волю этого прилипалы. К тому же, от его волос очень приятно пахло горьким шоколадом и немного апельсином. Хотя со стороны это должно быть выглядело странно.       Не почувствовав сопротивления, Миша расплёл руки и ноги, повернулся к Перову спиной и засопел.       Игоря обуревали противоречивые чувства: с одной стороны, шумный парнишка его дико раздражал, а с другой, глаза сами находили его, залипая на удивительно красивой улыбке. Чем дольше он смотрел на него и слушал весёлое щебетание, тем чаще замечал шевеление под рёбрами, немного щекотное и незнакомое.       «Изжога, может…» — думал по началу про себя не сведущий в желудочных делах Игорёша.       — Игорёша… Вставай, мы перекус сварганили… — сквозь сон ему казалось, что голос тонкий и мелодичный, уж точно принадлежит Эльмире Генриховне, но открыв глаза, Игорь увидел перед собой пару янтарных глаз и милые ямочки на щеках. Пару мгновений он вглядывался в коричневые крапинки на радужках, пока не понял, что рассматривает их слишком долго, до неприличия долго.       — Благодарю, я еще не проголодался, — пробормотал он себе под нос, прочистив горло, но тут же услышал красноречивое бурчание собственного живота. — Или да.       — Перекус тебе не помешает. — Глаза напротив улыбались собравшимися в уголках морщинками.       Перекус и правда был кстати, правда, делить его пришлось с младшими ребятами, потому что все остальные уже поели. Эльмира Генриховна занимала ребят постарше какой-то игрой, в которой нужно было по очереди хлопать друг друга в ладоши, называя слова стишка. Миша же поставил перед носом Игоря стакан с чаем и, подмигнув, убежал в другой конец вагона.       Кроме гомонящего детского табора, в вагоне ехали и обычные пассажиры: пожилая пара с кошкой в переноске, женщина с ребенком, который с любопытством разглядывал играющих сорванцов. В самом начале, поближе к проводнику, ютился мужчина с лохматым псом. Пёс был немолод, впрочем, как и мужчина, в его уставших глазах плескалась мудрость. Тяжёлые веки наполовину прикрывали зрачки, а седые волоски придавали еще большей древности его образу. Не псу — мужчине. Он молчаливо сидел, пожевывая зубочистку, и отгадывал сканворды. Иногда он забывался и жевал вместо зубочистки карандаш, а зубочисткой пытался вывести на серых страницах буквы. Тогда он тихонько охал и приподнимал удивленно брови, меняя карандаш и зубочистку местами.       Откуда Игорь всё это знал? Всё это и еще много что из увиденного в вагоне рассказывал ему Миша. Неугомонный парнишка порхал по поезду, иногда пропадая даже в соседнем вагоне, и возвращался с порцией новостей, щедро приправленной его смешинками. Смеялся он очаровательно, чуть хрипло, но заливисто, словно журчащий ручей. Игорь всегда засматривался на его ямочки, невольно начиная растягивать губы в улыбке.       Так прошли один за другим четыре дня, впереди было еще два таких же. Иногда Перова припахивали помогать с малышами, иногда отправляли вместе с Мишей до магазина на очередной станции. Во время долгих остановок Элечка, про себя Игорь тоже стал так звать вожатую, выгоняла всех на перрон и заставляла разминаться. Миша строил ребят и проводил разминку с танцами и песнями, а Игорь молча повторял за ним движения, удивляясь его прыти и неутомимости.       Вечером Элечка вновь обходила всех, наставляла, чтобы не объедались сладким перед сном, и укрывала тех, кто уже успел уснуть. Когда в вагоне приглушали свет и наступала тишина, наступало любимое время Игоря. Можно было наконец-то улечься, завесившись простынёй, и уснуть под тихие разговоры Элечки и Миши. Они обычно пили чай перед тем, как лечь спать, потом Миша укладывал Ульяну на её полку и получал от нее в награду яркую карамельку. Но в этот вечер всё пошло по другому сценарию.       — Игорёша, а давай меня сегодня ты будешь укрывать? — Сонно пролепетала девочка, потирая кулачками глазки.       — Вот это номер, а чем я тебе не угодил? Я что, плохо тебя укрываю? — Округлил глаза Миша. — Ты что, меня больше не любишь?       Актёр без сцены… Закатил глаза и прижал одну руку ко лбу, а вторую к сердцу, только не с той стороны. Ульяна, глядя на всё это, хихикнула и спряталась за Бусей.       — Люблю-люблю, но Игорёшу тоже люблю, он на принца из книжки похож, — подмигнула Ульяна.       Перова такое сравнение нисколько не удивило, он часто слышал, что похож на кукольного красавца со своими светлыми волосами, но при этом чуть более тёмными бровями и голубыми глазами. Принц — не иначе. Но вот что его любят, тем более такая маленькая озорная девчушка, он услышать не ожидал. Любовь для него была чем-то большим и непостижимым. Он сам еще никому не признавался в чувствах. Встречался с парой девчонок в школе, но все эти подростковые влюблённости быстро улетучивались: обе быстро остыли к нему и как под копирку назвали холодным и скучным. Игоря это не очень задело поначалу, но потом он решил для себя, что таких слов слышать больше не хочет, и следующим девчонкам, что дерзнули подойти к ледяному принцу, отказал. Да и не в его вкусе они все были, как позже понял Перов. В его вкусе были такие, как Миша Каламарьев. Живые, огненные натуры, с глазами-искрами и честной широкой улыбкой, словно противовес его вечной угрюмости. Жалел Перов только о том, что Миша не девушка, хотя искренне был убеждён, что такая девушка на него никогда бы не посмотрела. На молчаливого, задумчивого Игорёшу смотрел так тепло только Миша, да Ульяна с Элечкой. Взгляды Миша, пожалуй, кидал больше остальных, но не все вздохи о себе холодный принц замечал, пребывая в своей задумчивости.       — Не все карамельки тебе получать, — по-доброму пробубнил Перов, подхватывая зевающую рыжую девчушку на руки. Посадив ее на верхнюю полку и под тихое хихиканье укрыв одеялом, Игорёша хотел уже вернуться к себе, но Ульяша поймала его за руку и вложила в ладонь шуршащий фантик.       — Яблочная?! Ты мне такую не давала ещё, Умняша! — возмутился Каламарьев, надув губу для пущей убедительности.       — Не завидуй, яблочные только для принцев. — Тоном победителя ответил ему Игорь и попытался спрятать конфету в карман шорт, но Миша ловко перехватил руку и отобрал конфету. Перов и моргнуть не успел, как зелёная яблочная карамель исчезла во рту похитителя.       — Ты…       — Именно я достоин этого неописуемого удовольствия. — Договаривал Мишу эту фразу, уже уворачиваясь от Игоревых рук, норовящих схватить и покарать.       Хитрец юркнул под полог нижней полки и быстро пробрался к окну, залезая подальше. Перова охватило какое-то азартное чувство, желание поймать и забрать свою награду, ведь Ульяша дала эту чертову карамельку именно ему. Он нырнул следом под простыню и застыл. В полумраке переливались подсвеченные лишь редкими фонарями за окном два медовых глаза. А на пухлых губах играла улыбка отнюдь не загнанного в угол зверя. Мише точно нравилась эта дурашливая перепалка. Игорь сделал шаг вперёд, ещё один и остановился сантиметрах в пятнадцати от лица негодника. Тот веселился во всю, перекатывая во рту заветную конфету, дразнясь и облизывая губы.       — Ну и что ты мне сделаешь, Игорёша?       «Молчал бы ты лучше…» — подумалось Перову за секунду до того, как в голову пришла мысль, как отобрать свой приз и проучить этого паренька.       Придвинувшись еще ближе, Игорь сел между Мишиных расставленных коленей и ухватил того за подбородок, не давая возможности отвернуться. В янтарных глазах не успело отразиться смятение или страх. Перов быстрым движением нажал на щёки, принуждая открыть рот и чуть наклонить голову, чтобы удобнее было языком подтолкнуть конфету к себе. Чужой язык и губы были сладкими от подтаявшей карамели и такими приятными, что Игорь с трудом нашёл в себе силы отодвинуться. Он не знал, можно ли считать это полноценным поцелуем, но отчего-то ему хотелось, чтобы это было так.       — Зачем ты… — Смущённо и как-то тихо бормотал обычно громкий Каламарьев, полумрак не позволял увидеть, покраснел ли тот, но в себе Перов был уверен — щёки пылали как факелы. Такой дерзости он себе не позволял ни с одной девчонкой, а тут парень. Но отступать было некуда, он же решил проучить его, вот пожалуйста…       — Стараюсь не упустить все самое вкусное, — хрипло прошептал он и чмокнул его мимолетно в приоткрытые губы, оставляя липкий яблочный след, и исчез, выбравшись из-под полога.       Миша же остался сидеть на нижней полке, подтянув колени к груди и прикрыв ладонями полыхающее лицо. В груди его маленькой испуганной пташкой билось хрупкое влюблённое юношеское сердечко. Хотелось расплакаться тут же от переизбытка чувств и из-за этой конфеты, вкус которой вперемешку со вкусом губ Игоря все еще чувствовался на его собственных.       Где-то как будто бы далеко отсюда, от его маленького убежища, слышался голос сестры и тихий Игорев, такой тихий, что слов не разобрать.       — Ладно вам, будто конфет не ели никогда, как дети… — Ворчала девушка, шурша пакетами и гремя кружками, удаляясь дальше, в сторону кипятильника.       Отогнув край простыни, он не увидел Перова и быстро юркнул наружу в сторону туалета, чтобы скорее умыться, успокоиться и вернуть лицу естественный цвет. Слишком много потребовалось ему времени, в дверь периодически стучали, а потом все стихло. В голове его роилось множество мыслей, от самых страшных, что будущая смена превратится в ад, до самых глупых — выйти на ближайшей станции и пешком вернуться домой.       Светловолосый неулыбчивый парень с глазами, словно кусочки льда, понравился ему ещё в первую минуту, как Мишенька увидел его у входа на вокзал. С сумкой наперевес он не спеша шёл к группе детей разных возрастов, похожих лишь тем, что у всех на шее был повязан красный платочек. Миша тогда впервые потерял дар речи и не знал, как вновь смочь заговорить. Во рту пересохло, и язык отказывался ворочаться. С той самой минуты он сходил с ума от постоянно трепещущего сердечка и потеющих ладоней. Не в силах сопротивляться своим желаниям, он всё время льнул к Игорю: то сядет вплотную, зажимая того в самый угол, то ляжет к нему на полку, жалуясь на невыносимую духоту, то просто не сводил с него глаз, пока Перов созерцал виды за окном. Элечка всё это видела и только хмурилась. Одним вечером она поймала его и утащила в тамбур, где грохот составов позволил бы поговорить без свидетелей.       — Мишенька, что ты творишь? По фингалам соскучился? — Говорила она строго, нависая над кучерявой поникшей головушкой.       — Элечка, миленькая… — Заламывал руки Каламарьев, — Оно само, я не хочу, а потом как…       — Не хочешь?! — Ноздри девушки раздулись почти до предела, вот-вот грозя извергнуть огненные всполохи.       — Хочу… — Потупив взгляд, не стал спорить Миша, понимая, что сестра видит его насквозь и вранья не потерпит.       — Мишенька… — Сменила Элечка гнев на милость, увидев катящуюся по смуглой щеке слезинку. — Горе ты моё луковое. Так сильно понравился?       Она обняла его, прижав бедовую головушку к груди, и погладила по плечам, что тихо подрагивали от беззвучных слёз. Элечка знала, что брат очень раним, несмотря на то, что всегда улыбается. Знала она и о том, что он влюбчив и объектами его симпатий почти всегда были юноши. Он сам признался ей в этом года два назад, когда впервые был отвергнут и обсмеян одним таким красивым и, как оказалось, очень грубым паршивцем. Больше Мишенька не признавался открыто в своих чувствах, лишь любовался издалека, но вот опять это сжигающее рассудок чувство взяло верх и грозит обернуться катастрофой.       — Сильно, — всхлипывал он уткнувшись в ее плечо, обнимая за талию и утирая слёзы рукавом её платья.       Тогда они договорились, что рисковать и открываться Каламарьев не будет, а если что-то пойдёт не так, то Перова быстро переведут в другой отряд, и они уже не будут так часто пересекаться. Но это всё было до этого злосчастного поцелуя под покровом простыни. Миша был уверен, что Игорю этот поцелуй тоже понравился, но боялся, что если он решит сделать шаг навстречу, то натолкнется на издёвку в голубых глазах. Снова испытать это гадкое чувство потерянности и душащие слёзы он не хотел.       Вагон встретил его тишиной и похрапыванием, он все так же выстукивал по рельсам колесной парой и мерно покачивался из стороны в сторону. Ульяша давно посапывала в обнимку с котом, которого он спас, прихватив забытый ею пакет. Элечка спала с раскрытой на груди книгой, а Игорева полка все так же была завешена простынью. Каламарьев аккуратно забрал из рук сестры роман и положил на стол, не забыв укрыть ее плечи одеялом.       Он поправил одеяло и девочкам на боковушках, словно оттягивая момент, когда нужно будет вернуться к своей полке и забраться наверх. Всё потому, что нужно было бы подойти к ЕГО полке тоже. Побороть неуверенность всё же пришлось, не слоняться же ему всю ночь по поезду, неся безмолвную вахту…       Застыв перед пологом, он сделал глубокий вдох и ухватился за свою полку, занеся ногу, чтобы оттолкнуться и подняться наверх, но едва не упал, потому что эту самую ногу схватила слишком горячая для прохладной ночи рука.       — Твою ж мать… — испуганно выдохнул Миша, судорожно сжимая пальцами матрас.       — Я тебя напугал? Прости…       — Нет, мне понравилось, блин! — Пытаясь восстановить дыхание, Каламарьев упёрся лбом в сгиб локтя, заодно стараясь не смотреть в лицо Игоря, что так и не встал с полки. — Ты про сейчас или тогда?       Он смотрел на него из-под ресниц, буравя внимательными голубыми льдинками, почти обжигающе горячими льдинками.       — А ты? — спокойно произнёс он своим бархатным голосом, совсем не таким, еще напоминающим не до конца мутировавший подростковый Мишкин.       — Что? — Переспросил он, встретившись таки с ним взглядом.       — Ты про сейчас или тогда?       Сбоку послышалось бормотание и шуршание простыней: Элечка грозила проснуться и застать их в весьма странной позе. Игорь среагировал быстрее, нырнув в темноту и решительно утянув за собой почти не сопротивляющегося Мишу. Юноши успели только лечь спиной к спине да закрыть глаза, притворившись спящими, как простыню слегка отогнули.       — Вот где он… Спит, негодник, — шепотом сказала Элечка, и полог вновь опустился.       Тишину можно было резать ножом, настолько она была густой. Молчание нарушили одновременно:       — Тогда… — одновременно выпалили они и вновь застыли, уставившись каждый в свои закрытые веки.       Игорь за долгие минуты успел и обрадоваться, и пожалеть о своём поступке, о каждом из них. Ему не свойственна была та решительность и импульсивность, с которой он тогда поцеловал этого смуглого юношу, и уж тем более он никогда до этого так сильно не хотел поцелуй повторить, но здравый смысл подсказывал, что Каламарьев может не разделять его желаний. Останавливали только воспоминания о испуге, что застыл на красивом лице, обрамленном кудрями, и то, что потом Миша больше часа прятался в туалете. Но всё же он повернулся первым, едва не упав с полки на особо крутом повороте железнодорожного полотна.       Каламарьева страх уже не сковывал так сильно, его разрывало любопытство и спрятавшееся на время озорство. Повернуться ловко не получилось, слишком мало было места на полке. Угодив локтем в живот Перову и боднув затылком в подбородок, он все же оказался нос к носу с похитителем своего первого поцелуя.       Второй поцелуй Миша решил отдать добровольно, но совсем неумело и робко клюнув напряженными губами от изумления чуть раскрытые Игоревы. Промахнувшись, задев лишь уголок, оттого что глаза были крепко зажмурены, заранее испугавшись оплеухи, он получил в ответ горячий выдох, согревший зарумянившуюся скулу.       Всё сжалось внутри, и желудок поджался трусливо к самым ребрам, не то что к позвоночнику, словно старался убежать подальше от ладони, что легла на талию. Подрагивающие поначалу пальцы удерживали крепко, не давая шанса сбежать, хотя Миша об этом и не помышлял. Каламарьев мечтал еще раз ощутить на губах вкус, не смешанный с химозной сладостью, только его вкус.       Игорь целовал неспешно, почти невесомо, без языка, как в прошлый раз, касался губами, давая привыкнуть к ощущениям, позволял перехватить инициативу вновь осмелевшему юноше. В янтарно-медовых глазах плескался восторг и желание близости, убедившие его, что пинком под зад его с полки точно не выпроводят.       Кудри на висках взмокли и липли к лицу, настолько жарко было в объятиях обычно немногословного парня. Жар нарастал внизу живота, заставляя прижиматься ближе, притираться пахом, чтобы получить желанное удовольствие. Тонкая ткань шорт не скрывала нарастающего возбуждения обоих. Перов чувствовал, как твердеет его плоть от призывных покачиваний бедрами.       Он едва расцепил пальцы на тонкой талии, чтобы чуть сместить их ниже и обхватить крепкую, совсем не такую мягкую, как девичья, ягодицу. Мишу же совсем не смущали сильные юношеские руки, что сминали и натягивали ткань, он жадно отвечал на поцелуи, пальцами порхая по широким плечам и шее, покрытой испариной. С пухлых губ сорвался слишком громкий вздох, когда между бедер протиснулось Игорево колено.       Послышалось шуршание простыней — кто-то совсем рядом ворочался, вероятно, проснувшись. Он мысленно прикусил язык, испугавшись, что разбудил сестру, но снаружи их укрытия вскоре раздавалось только тихое сопение и шум движущегося поезда. Повезло, что не было долгой ночной стоянки, тогда бы их точно услышали. Однако риск быть услышанными остудил пыл.       Игорь приподнял его лицо за подбородок, заглядывая в испуганные глаза и чмокнул в нос.       — Ты каждый день спишь со мной на полке после обеда, Элечка и не поймёт, что что-то не так, не бойся.       — Элечка и так всё знает, — выдохнул он, следя за тем как меняется выражение лица Игоря.       Его брови удивлённо взметнулись, но страха быть раскрытым и уличённым в извращённых непотребствах в них не было. Он продолжал приобнимать его, почти невесомо поглаживая по пояснице и не спешил отодвинуться или отдёрнуть руки.       — Во дела… — Только и прошептал он.       — Передумал? — Испытующим шёпотом спросил Мишенька, поджимая губы.       — Не знаю, — честно ответил Перов. — Скорее, предпочёл бы другое место и время.       Пришло время удивляться уже Мишеньке. Эмоции на его лице явно не договорились, потому что брови упорно ползли на лоб, а губы растягивались в счастливой улыбке. Игорь не заметил как сам начал улыбаться в ответ. Самой тёплой улыбкой, которую видел Миша.