Хранитель Лунного озера

      

Отчаяние — невероятная сила, доводящая до границ мыслимых и немыслимых усилий в попытках спасти то, что дорого сердцу.

Отчаяние подталкивает нас на подвиги, которые в иной ситуации мы бы никогда не рискнули совершить. Оно же напрочь отшибает в нас чувство страха за собственную жизнь, когда на кону стоит другая — более значимая, более особенная.

             Зима выдалась необычайно холодной и снежной. Протоптанные тропинки метель заметала почти каждую ночь, будто посланная чьей-то лёгкой рукой усложнить и без того сложную жизнь обычных деревенских жителей, фактически отрезав им все пути до ближайшего городка или, на худой конец, до деревеньки похлебосольнее.              За некоторое время до её напрочь лишённой здравого смысла вылазки в обитель храма, старший брат совместно с мужиками-односельчанами ещё до рассвета на свой страх и риск отправился раздобыть горстку деньжат на продаже угля в близлежащее поселение, пока снег немного подтаял и погода не успела вновь обрушить морозное покрывало на бедный люд.              — Вернусь через неделю, — натянув повыше на нос местами потрёпанный голубоватый шерстяной шарф, Танджиро махнул рукой на прощанье, плотно затворив за собой ветхий гэнкан.              От скудного пайка, собранного в дорогу, остался рис да немного овощей. На завтрак проснувшемуся много позже семейству этого будет достаточно. В условиях жёсткой экономии каждая рисинка на счету, и только для больной матери Незуко сварит скромный котелок мисо супа.              Хозяйские обязанности по дому переходили к дочери от Киё постепенно, пока та, совсем ослабевшая под гнётом тяжёлой болезни, не слегла.              В первые месяцы недуга надежда теплилась в сердцах домочадцев яркими лучиками жаркого лета, подаренная новоявленным лекарем, однако ближе к зиме женщина тихо-тихо, как фитилёк догорающей свечи, угасала у них на глазах.              Очередной хриплый, раздирающий горло и лёгкие на части кашель разбивает угнетающую тишину холодного дома. Тонкая струйка крови скатывается с уголка губ вниз к подбородку, маленькой кляксой упав на одеяло. Аккуратно придерживая больную матушку за спину, дабы та могла сохранять сидячее положение, другой рукой легонько касаясь болезненно серой кожи, Незуко стирает кровь.              Грустная, осознанная скорым расставанием улыбка прибавляет детскому личику младшей Камадо нелепой взрослости. Боль в глазах прячется за заботливым взглядом.              — Окаа-сан, — подносит к губам матери испускающую ароматный пар небольшую миску тёплого лечебного отвара, — нужно принять лекарство.              Обессиленные долгим недугом руки, придерживая чашу, нервно подрагивают, убеждая будто саму себя в том, что ещё чуть-чуть, ещё пара-другая приёмов, и она пойдёт на поправку. Самообман, но такой манящий для всего семейства Камадо.              Младшие ребята украдкой посматривают в щель между фусума, и, разрешив ненадолго навестить матушку, Незуко жестом подзывает их. В отличие от младших, ей и Танджиро довелось провести больше времени с родителями, так зачем же отнимать у бедняжек и так оставшиеся от него крупицы.              Уложив на футон и плотно укутав одеялами, оставляет их наедине, перед уходом строго наказав долго не засиживаться. Для пущей убедительности даже пальчиком пригрозила, точно так же, как мама когда-то.              Закрыв фусума, выходит в узкий коридорчик, а оттуда уносится прочь на кухню, проглатывает горькие слёзы, застилающие глаза.              Однако Незуко уже взрослая (по её собственным уверениям), к тому же, как известно, слезами горю не поможешь. Плотнее укутавшись в хаори наперекор непогоде спешит к домику лекаря, за новой порцией целебных трав. Остатка скромного бюджета с прошлых вылазок ровно столько, сколько требуется, чтобы покрыть двухнедельный курс.              Полосы жизни сменяют друга, чередуясь своим собственным велением, неподвластным людским прихотям. Пусть даже таким приземлённым, как здоровье близких и самых родных.              Чёрная полоса жизни окрасилась в серую именно в тот день, когда на пороге старенького лекарского домишки, вместо почившего почтенного Сейдзо-сама ещё несколькими годами ранее, появился неприметный и низкорослый мужчина по имени Юширо, впоследствии нарекаемый Юширо-сан. Именно он поставил неутешительный диагноз, взявшись за лечение. В сравнении со своим почившим коллегой получалось это у него весьма сносно, ибо Камадо Танджуро, храни Ками его душу, почил почти сразу же как слёг, в то время как жена его, Камадо Киё, более полугода догорает.              — Как там Киё-сан? — как бы между прочим безразлично бросает с угрюмым выражением лица зеленовласый лекарь, фасуя в отдельные конвертики дозировки каждого отвара.              — Окаа-сан хорошо питается и исправно пьёт отвар, — поджав губы, отводит взгляд в сторону, заламывая пальцы на руках, — но в последнее время, кажется, совсем не помогает… — досада, обида, неготовность принять новую до боли разрывающую сердце потерю заставляет договаривать глухим шёпотом, потому что в носу предательски защипало, предвещая новую порцию режущих глаза слёз. — Юширо-сан, — неловко переминается с ноги на ногу, уверенная, что этим самым вопросом она его достаёт в край из раза в раз, но, что ещё делать, если отчаянно хочется верить в чудо, — а точно ли нет способа излечиться раз и навсегда?              Полный раздражения взгляд красноречивее тысячелетней тирады. Крепко, даже более чем перетянутые в креплении холщовым шнуром конверты буквально впихнуты в подрагивающие руки, протянувшие оплату.              — Иди уже! Нечего голову ненужным забивать! — весьма негостеприимно подталкивает к выходу. — Ну же, иди! Чего встала как вкопанная? — недовольно бросает вслед.              — Ю-юш-широ-сан, — детские плечики задрожали.               «Только не это», — тяжело вздохнув, удручённо подумал лекарь.              — К-когда Сейдзо-сама лечил моего отца, — шмыгает носом, — он как-то проговорился окаа-сан, что, будь у нас «Шин’ю», отец бы и-и… и-излечился на следующий же де-е-е-е-ень, — переполненная чаша эмоций выливается в истерику неконтролируемым потоком. От недоедания, под натиском свалившегося груза ответственности, ослабевшие ноги подкашиваются, девчушка оседает на пол, больно приложившись коленками, выроненные из рук драгоценные конвертики бухаются на татами, а сжатые кулачки трут глаза в попытках утереть не прекращающиеся мокрые дорожки. — Ма-а-а-мочка-а-а-а, — задыхаясь в неприятных чувствах, навзрыд ревёт Незуко, позабыв о лекаре, будто его тут вовсе не существовало. Маленькое сердечко, разрывающееся в преддверие горя, бьётся сильно-сильно, пульсируя в висках. — Я… Я н-не х-хочу… не хочу, чтобы она как о-о-оте… — задыхаясь, захлёбываясь слезами, проглатывает окончание в новом всхлипе, поднимает полный боли взгляд на лекаря, начиная реветь пуще прежнего. Будь она чуточку эгоистичнее, начала бы винить во всех бедах своей жизни именно его — не желавшего раскрывать правды таинственной вещицы.              А ведь именно он, прибывший из далёких от деревеньки мест, был оплотом истинной надежды, ведь после приёма и назначенного лечения первое время больная стремительно шла на поправку. А потом в один момент всё будто бы оборвалось… Дряная хворь вновь взяла верх, и уже осиротевшей наполовину семье добрые старцы советовали вновь расчехлять гардероб, подготавливая мофуку, бередя незажившую рану утраты главы семьи.              «В конце концов, она просто ребёнок, и это стечение обстоятельств», — заключает Юширо, обойдя её, присаживается напротив на корточки. — Ты такая неотёсанная, — склонив голову набок, смотрит долгим изучающим взглядом, принимая решение, перевернувшее впоследствии не одну жизнь. — Эй, — щёлкает пальцами перед лицом, привлекая внимание, — эй-эй, хочешь знать, что такое шин’ю?              — А? — проморгав несколько раз, смотрит стеклянным глазами, расширенные зрачки судорожно подрагивают.              Сохраняя достоинство, Юширо спокойно повторяет вопрос ещё раз, более медленно для понимания.              — Да! — утвердительно кивает, усердно растирая глаза в попытках остановить слёзы.              — «Шин’ю» дословно переводится как «божественная трава», — шарит по полу, аккуратно собирая конвертики. «Хорошо, что перевязал туго» — бурчит про себя. — В легенде говорится, что шин’ю растёт только в святых местах, и его листья способны излечить любую болезнь, если правильно использовать, — подаёт ладонь, помогая подняться.              — Т-так значит, ес-с-ли я раздобуду эту траву, — маленькая искорка надежды едва осветила переполненное тёмными мыслями сознание, — то вы сможете ис-исцелить окаа-сан раз и навсегда? — прижимая к сердцу конвертики, будто это какое-то сокровище, взглядом, полным надежд, буквально вгрызается в собеседника.              — Ну, — неловко почёсывает макушку, — в целом да, так. Только загвоздка в том, — щёлкает по носу, получая недовольное «ой», — что святых мест в этой глуши ни днем, ни ночью не сыщешь, — разводит руками.              — Юширо-сан! — неожиданно живо для того, кто буквально пятью минутами ранее находился в приступе истерики, выкрикивает Незуко, — Я слышала… Я знаю, где искать святое место! — полные решимости бордовые глаза победоносно сияют. — Спасибо вам большое, Юширо-сама! — отвесив более чем низкий поклон суетливым вихрем вылетает из полного тепла лекарского домика.              Радостная, несётся со всех ног, размазывая по лицу слёзы, сопли, и тающие на разгорячённом лице снежинки. Падает, отряхивается, прижимает покрепче к сердцу целительные травы и снова несётся домой. Туда, где ждут двое младших братьев, сестрёнка и больная мать.              Почтенные старцы деревеньки, помимо режущей душу правды с их настоятельной рекомендацией готовиться к скорым похоронам, были так же теми ещё сплетниками, разносившими слухи от одного места к другому. Когда-то ей довелось быть невольным свидетелем развязавшихся языков, омытыми несколькими рюмашками саке. Наперебой, слишком яро для умудрённых опытом жизнью, они обсуждали какое-то Лунное озеро, весьма абстрактно-сказочное в понимании пяти-шестилетней Незуко.              Перебирающая в экстренном режиме воспоминания память выдавала отрывки, казавшиеся особенно важными: «храм», «Лунное озеро», «восток», «несметные богатства». Что именно подразумевалось под последним — вопрос открытый. Однако, чтобы оно не означало на самом деле, для безутешной дочери важно одно — если есть хотя бы маленькая толика надежды, то она обязательно сделает всё возможное и невозможное, чтобы раздобыть чудодейственную траву.              Отчаяние — двигатель Камадо Незуко.              Подвязав к поясу горстку риса (единственный ценный предмет, оставшийся в их ветхом доме) в качестве подношения богам, находит в закоулках двора длинную палку, что послужит опорой и верным помощником, протыкающим сугробы в поисках неожиданностей по типу заснеженных ям.              Раздав чёткую инструкцию по уходу за Киё младшим, с первыми лучами солнца выдвигается на восток, туда, где, по слухам принесенных когда-то старцами сплетен, находится храм Лунного озера, а в нём и святая земля.              У богов свои причуды и забавы. Вдохновленные, быть может, безрассудным поступком двенадцатилетней малышки, они соразмерно этому подвигу благословили её на путь, ведущий через дремучий лес, полный опасных хищников и оголодавших разбойников, коих за всё время путешествия не было встречено ни разу.              Бушующая где-то там высоко, над верхушками деревьев, вьюга не коснулась опушки леса, а прозрачное озеро, отражающее в себе ночной небосвод, точно капля предрассветной росы, простиралось перед глазами.              — Чудеса-а-а, — устало вздохнув, небрежно плюхается на мёрзлую землю, будто покрывалом укрытую снегом. Всё хрупкое тельце, поддерживаемое лишь промокшей, а затем промёрзшей на морозе насквозь одеждой, гудело от усталости. Холод самую малость бодрил, о проблемах же с собственным здоровьем она подумает как-нибудь потом, когда жар ломанёт кости. — Но то ли самое это место? — задается вопросом, сонно озираясь по сторонам. Мало похоже на храм в типичном своём представлении, ибо это всего лишь на всего природа. Чудаковатая, но природа.              Желудок жалобно заурчал, неприятно посасывая под ложечкой. Припрятанный в мешочке с сырым рисом, служившим подношением, рисовый шарик на перекус совсем размяк и развалился.              «Уже неплохо», — придирчиво осмотрев со всех сторон, для пущей убедительности покрутила в ладони, не придав особо значения отлетевшим в процессе по разным сторонам рисинкам, затерявшимся где-то в снегу. Откусывает небольшой кусочек, медленно пережевывая, силясь обмануть голод. «Ещё кусочек, и передохну. Остальное оставлю на обратный пу…».              Откушенный кусочек выпадает изо рта, так и оставшись не у дел. Бордовые глаза в смеси ужаса, страха, неприкрытого восторга, хлопая длинными ресницами, впиваются в водную гладь, точнее в то, что находилось под ней, шесть пар хищных, отливающим золотом глаз.              Немой крик комом застывает где-то в гортани. Встать и бежать бы, да только сил совсем нет. Выход за пределы выносливости достиг положенного лимита.              Гладкая поверхность озера поначалу волнуется мелкой рябью, а затем одним рывком разрываются путы, сдерживавшие века создание из мифов и легенд. Бурным всплеском брызги разлетаются в разные стороны, в том числе попадая по застывшей Незуко, возвращая ту в реальность.              — Простите меня, окаа-сан, — беззвучно перебирает губами, шок сковывает. Мысли кричат бежать, однако, промокшая насквозь, она дрожит от холода и животного страха, сковавшего незримыми цепями, пейзаж плывёт от наполненных горестными слезами глаз, — кажется, я сегодня умру… — тьма заключает в объятия сознание, и бывшие когда-то рисовым шариком остатки еды падают совместно с мешочком, из которого на белоснежный покров вываливаются едва различимые на нём рисинки, бережливо оберегаемые весь путь.              Вот только службу свою сослужили совсем не они.              Маленькое тёмное пятнышко, завалившееся на бок под лапами жалобно скулит.              — Кожа да кости, — презрительно пророкотав, фыркает. Клубы дыма забавными кольцами вылетают из расширившихся в гневе ноздрей. Едва уловимый тонкий медовый шлейф фокусирует внимание на тёмном пятне, пощипывая слизистую, отдавая горечью на кончике раздвоенного языка на манер змеи. — Что ты такое? — резонный вопрос, который должен прозвучать совсем от другого человека немногим позже.