Полет белого ворона.

Было-то настолько давно, что и не упомнить человеку простому да смертному... По вечернему лесу навстречу закатному солнцу, пришпорив черного вороного коня, скакал молодой церковник. Серебристые доспехи и ярко-золотой крест на щите и плаще выдавали в нём члена ордена «сынов инквизиции». Это был один из самых жестоких и преданных делу церкви служителей. И имя ему Олег, по прозвищу «Волк». Одно это слово вселяло ужас в виновных и безвинных. Крепкий молодой мужчина с буйными вихрами волос цвета вороньего крыла и янтарно-коричневыми глазами, что напоминали хороший бурбон пятилетней выдержки. Был синонимом смерти для тех, кто пустил дьявола в сердце и душу.       Путь его пролегал сквозь древний, как вера в господа, лес, который он сейчас пересекал, спеша вернуться в обитель святой Маргариты, что являлась его домом и местом службы.       Почувствовав, как конь замедляет ход и прихрамывает, всадник, решив не мучить верного друга, спешился. И медленно продолжил путь своими ногами, взяв Вергилия под уздцы. Впереди средь лесной зелени мелькнуло что-то рыжее. В лучах уходящего солнца эта рыжина была яркой, как костёр, запаленный не так давно. Для казни ведьмы многоликой, что смела обращаться в голубицу. Волк ускорил шаг, вглядываясь в зелень. Подойдя ближе, он оказался на лесной поляне, ярко освещенной костром, который не был виден изначально сквозь деревья.Что было очень подозрительно.       Подле него с пучком каких-то тлеющих трав был молодец — ладный да статный. В длинной рубахе, расшитой гладью диковинных узоров, и портах льняных. Ликом он был светел да красен. Рыжие, как осенний клёна лист, волосы, по-девичьи длинные, в хвост лентой синей собранные, размещались по плечам от движений его хаотичных. Была в нём какая-то молчаливая загадочность, что пряталась в глазах и взгляде, бездонно синем, как небо перед грозой. Бездонно синем…       Заворожил, полюбился Волку молодец.Захотел церковник себе друга ратного. Окликнул он рыжего голосом севшим. Дознаться хотел, кто таков. — Эй, кем будешь, добрый молодец?       Рыжий внимательно и настороженно оглядел гостя незваного. Да в очи карие заглянул. Слышал о муже этом он, небылиц бесчисленное множество. Да беду лихую от него ждал. Не будет народ просто так «языком чесать». — Сергий я, Викторов сын. Лекарь да травник, травы ведаю да людям и животным помогаю, хвори отвожу. — Ведун, стало быть.       Сергей покладисто кивнул, соглашаясь. — Коня твоего могу вылечить.       Олег подошёл ближе, ведя за собой Вергилия. Конь шёл, прихрамывая, и понуро опустил голову.       Рыжий протянул руку к лошадиной морде и аккуратно погладил её. Затем присел на корточки и осмотрел переднюю левую ногу животного. Вздохнув, он достал из-за пазухи какое-то снадобье и аккуратно обмазал им участок чуть выше копыта. Зверь настороженно дёрнулся, но затих. — Тихо, тихо, хороший мальчик. Я не причиню тебе вред, — успокоил его травник. Поднявшись, он обратился уже к наезднику: — Завтра будет как новенький. Только не позволяй ему заходить в воду, а то зелье смоется, и эффекта не будет. Волк посмотрел в синие очи травника и озвучил мысли, которые терзали его последние несколько минут: — Зачем ты мне помогаешь? Ведь знаешь, кто я?       Рыжий склонил по-птичьи голову, с вызовом глядя на церковника. — А ты-то тут при чем? Я животину лечил. Это мой долг — каждую тварь от хвори излечивать. А с тобой, как я вижу, всё в порядке.       Не ожидавший подобного, Олег возмущенно вскинул брови, но сдержал свой гнев праведный, поняв, что шельмец рыжий специально провоцирует. Но задал совсем не тот вопрос, который собирался: — Не страшно тебе в чаще лесной, да ещё и на ночь глядя? — А кого мне бояться? Люда лихого тут нет, а зверь дикий мне не враг. Разве что инквизитор какой приблудится, — сказал он, а в глазах искрились озорство и дерзость.       Сергей считал, что Волк был красив, но в то же время имел тёмную душу и был опасен. Что-то влекло рыжего к этой опасности, какая-то внутренняя сила заставляла его провоцировать брюнета. Не вполне успешно, но всё же. Его раздумья прервала чужая рука, коснувшаяся виска молодца и заправившая выбившуюся буйную рыжую прядку. Ведун замер, потонув в карих глазах, что лукаво скользили взглядом по красивому лицу. Резкий треск сучьев и пронзительный крик птиц отвлёк церковника. Отвернувшись на мгновение, он узрел огромного белого ворона, что летел, почти касаясь ветвей деревьев. Олег не мог объяснить своего поведения. В какой-то момент им овладело желание коснуться парня, рука, как не своя, потянулась к волосам цвета осени в дубовом бору. Если б девка была на месте рыжего, решил бы Волк, что ворожба. Присуха лютая да морок колдовской. Но то было иное, не от любовного трепета сердце билось, а от предчувствия встречи судьбоносной.       Вернув свое внимание к тому, кем были мысли его заняты, Волк обнаружил пустое место, как будто и не было рыжего лекаря никогда. Лишь залеченная нога верного Вергилия говорила о том, что не сон-то, явь была. В лесу воцарилась мёртвая тишина. Кострище яркое исчезло вслед за хозяином. Искал его Олег отчаянно и звал по имени не раз, оглашая тёмный лес грубым окриком. Но было все тщетно. Как сквозь землю пропал лукавый ведун.       Волк не раз возвращался на место их встречи в надежде её повторить. Да, видно, неугодно было это богу. Шли дни, сменялись месяцы. Он, как праведный сын инквизиции, исполнял свою работу: ловил, казнил, сжигал. Уверовав в то, что всё другое ему чуждо и сердце его не способно ни любить, ни чувствовать. Но однажды на закате осени в один из холодных, серых, как жизнь Олега, дней, когда он, как периодически бывало, вышел к эшафоту с уже сложенным костром, над которым на столбе был опутан толстыми веревками виновный. Как ему шепнул брат Александр: какой-то ужасный чернокнижник, что уморил и сжёг деревню близ векового леса.       Сердце церковника пропустило удар и зашлось в бешеном ритме. Потому что подсудимый оказался Сергием. В заморенном темницей парне было сложно узнать того бойкого ведуна. Его прекрасные рыжие волосы были варварски обкромсаны ножницами для стрижки овец. Одежда грязна и изодранна. Сквозь разорванные лохмотья были видны ссадины и кровоподтеки. На левой скуле расцвел мерзкий багрово-фиолетовый синяк. Нижняя губа была разбита. С холодным ужасом Волк осознал происходящее. Он понимал, что не может идти против Господа и веры, но также понимал, что предает своё собственное сердце. Но выбора не было. Сергей, вначале смотревший с надеждой, будто читал его мысли, видел терзания. И маленький огонек гас в его глазах с каждой секундой. Когда старший инквизитор, отвратительного вида монах, толстый и бородатый, в безразмерной чёрной рясе зачитал приговор и спросил рыжего: — Признаешь ли ты, окаянный, вину свою богомерзкую? Что уморил люд безвинный, да огнём адским вину свою скрыть пытался? — Нет, — громко и с вызовом ответил ведун, упрямо вскинув голову, но глядя не на обращавшегося к нему, а в глаза Олега. — Мор чумной в той деревне был от крыс. Спасать там уже было некого. Не сжёг бы место поганое, поветрие заразу бы разнесло по округе и… — не успел лекарь продолжить, как был оборван резким выкриком монаха. — Ложь слова твои, отродье дьявольское! Сам хворь навел на селенье, души безвинные сатане заложил, за способности твои небогоугодные. Сжечь его! Лишь огонь и вера способны очистить того, кто предал бога.       Сергий знал свой исход. Когда монахи с двух сторон подпалили костер. Их взгляды устремились на Олега, именно он был последним третьим человеком, который запаливает кострище. Волк направился к месту, где вместе с рыжим умрет его душа. Поступить иначе он сейчас не мог, слишком сильна была в нём вера в Господа и механизмы инквизиции, которые буквально вбивали в него с детства в приюте при монастыре. Подойдя ближе, он сделал то, что был должен и услышал громкий шёпот ведуна: — Проклинаю тебя, Олег, знай, не видеть твоей душе ни ада, ни рая, на муки посмертия тебя обрекаю. Ни одну жизнь в страданьях проведешь, пока меня не найдешь и искупления не обретешь, — его голос становился всё громче и громче.       Рыжий чувствовал, как легкие забивает горький дым. Было безумно и безмерно больно дышать, еще больней говорить. Но он продолжал проклинать молодого инквизитора, чтоб утянуть его душу за собой. Он чувствовал, как огонь сжирает его заживо. Боль становилась невыносимой, казалось, она его поглотила. Последнее, что запомнил Сергей, были слёзы в глазах Олега, и губы которого шептали: «Прости».