...
30 июня 2024 г., 00:14
У Сатору на кухне пахнет китайским чаем и весь стол в крошках от печенья. В стёклах его тёмных очков отражается очертанием лето в Токио и то, как о нём предпочли позабыть. Не то, чтобы насовсем, но на душе неприятно царапалось ощущение, что списали со счетов, как ненужный хлам, которому суждено доживать свой век на балконе.
Сатору давно уже курит вишнёвые. У них сладкий фильтр, а после — губы сахарные, как вата из Луна-парка в детстве. Он их облизывает и вспоминает давно выцветшее и забытое каким-то двадцать пятым кадром. Там, помнится, было всё ярким, беззаботным, казалось, что таким и останется. Стучит по зубам серёжкой, ухмыляется и думает, что не зря решился. Сатору смеётся… смеялся громко, до колик. Теперь сдержанно скалится на мир.
На лицо — ну совсем мальчишка: белые волосы, рваная стрижка, водолазка чёрная и в цвет к ней безразмерные джинсы. На ногах кеды, под которыми бездна и бесконечность. Сатору не видит смысла в жизни, да и вообще… не видит. Для него каждый шаг — пропасть, но шагает уверенно. Он ослеп. Глупо и рано, но врачи с детства не сулили ему спокойную жизнь. Тут виновата генетика, а ещё родители, которым тогда было страшно за чадо. Теперь это «чадо» крыло их благим матом. В теории, он мог быть сейчас зрячим.
У Сатору Годжо руки сбиты, а на длинных жилистых пальцах — кольца и крашенные в чёрный ногти. Отросшие. И никакого намёка на инвалидность, которую он ненавидит всем своим естеством. Сатору бунтарь. Сатору скептик. Сатору обижен. Сатору хочет доказать всему миру, что он справляется. Что он справится. Но предательские крошки на столе так не считают, да и китайский чай, налитый мимо кружки, — тоже. Не считают так и сбитые руки о стены, но Сатору пока ещё держится.
В душе — тот ещё старик с отрицанием всего сущего: помощи шарахается, как огня; раздражается с полуоборота и двери закрывает на внутреннюю щеколду-цепочку, чтобы не шастали все подряд без его разрешения. Он хотел, чтобы помнили его, а не его треклятую инвалидность. Люди, чёрт бы их побрал, думает Сатору, склонны к сожалению. К жалости. Сатору себя жалеть ненавидит. Сатору теперь ненавидит людей.
Он ненавидит яркий свет, мелькающий перед глазами плямами-пятнами, ненавидит дурацкие вопросы на «почему» и «зачем». Ненавидит рассказывать, как ослеп. Просто ненавидит, когда на него пялятся. Когда заостряют внимание на его расфокусированном взгляде. Когда пытаются издеваться. Когда донимают и просто уделяют чересчур внимания его недугу. Не ему. Всё ещё не ему. Сатору носит на глазах повязку, похожую на маску для сна. Не то, чтобы она избавляла от лишних вопросов, но Сатору так было спокойнее. Без мельтешащих плям-пятен.
Он чувствует, всё чувствует: косые взгляды, немое сочувствие, насмешки в ухмылках, оценочные улыбки.
Не зря говорят: теряя одно чувство — обостряешь остальные. Шестое.
Годжо Сатору стал узником четырёх стен бетонной коробки по неволе. Как бы он не хорохорился, а жить, когда перед глазами расплывчатые пятна чего-то, всё же сложно.
Он видел сначала не чётко, потом — щурился, дальше — всматривался подолгу, подходил ближе. Вскоре вообще стал видеть лишь прерывистые очертания, а там уже и пошло всё плямами-пятнами, а жизнь — на попятную, ему надо было учиться жить заново.
— Годжо, — тяжёлые удары в дверь сопровождались криками нетерпения. — Да открой ты уже эту чёртову дверь! — мужской голос становился раздражённым и Годжо уже пару раз прикинул, насколько у визитёра недовольное лицо.
В детсве Сатору удалось насладиться полнотой цветовой палитры, спектром эмоций и разнообразием оттенков всего вместе взятого. Он плотно запечатал у себя в памяти все запахи, определяющие цвета, например, с точностью мог сказать, что запах апельсинов ассоциируется у него с оранжевым, огурцов — с зелёным, трескучих морозов — с белым, дождя — с серым асфальтом. Таких примеров было тысячи, и они здорово помогали ему существовать в мире сейчас. Он знал, что люди хмурятся, когда злятся, смеются — когда весело. Он чувствовал улыбки в голосе, ловил слёзы и смущение.
— Масамичи, — Годжо своевольничал, наплевав на всякие формальности, зовя мужчину по имени. — Ты зачем пожаловал? — распахнув двери, без колебаний пропустил его в квартиру.
— Я хотел…
— Плевать, что ты там хотел, — Годжо беспрецедентно перебил старшего. — Кто с тобой припёрся? — тон становился грубее с каждой буквой, Годжо буквально выплёвывал слова, принюхиваясь к незнакомому парфюму.
— Вот о нём я и хотел поговорить. Выключай бабу, Сатору, разговор есть.
В конце знойного дня дождь намочил дороги, прибивая парящую в воздухе пыльцу и песок; омыл пыльную траву, и всё, что было перед глазами, преобразилось под низким грозовым небом. Стемнело. Воздух наконец-то посвежел, становясь более прохладным.
Пахло сыростью и влагой. Голову дурманил привкус острого разнотравья. Годжо раскрыл окно настежь, запуская в квартиру больше свежего воздуха и важно уселся на диване, всем видом изображая полнейшее недовольство.
Несмотря на обстановку, было легко. Капли шуршали в пышных кронах деревьев; стучали по крышам и металлическим подоконникам; растворялись в лужах. Дождь налетел внезапно, прогноз его не обещал, но оказался очень кстати: смысл спесь с Сатору, который любил выскакивать на улицу посреди неприятных разговоров. Теперь выскакивать было чревато. Болеть Сатору не желал.
Становиться более немощным не желал.
— Теперь с тобой будет возиться он, — Яга слова подбирать не любил, да и к чёрту оно всё, если Годжо и сам прекрасно понимает такие вещи.
— Мне не нужная сиделка! — вспылил, принюхиваясь к парфюму, витающему в воздухе. — Тем более пацан!
— Сатору, какая тебе разница? Ты всё равно ничерта не видишь, а выебонов-то.
Масамичи проигрывал этот негласный бой, где Сатору раз за разом пресекал на корню любые попытки помочь ему. Масамичи уже начал вести счёт, который давным-давно держал Годжо, у самого Яги был всё ещё ноль. Но сегодня он хотел заработать хотя бы один балл в свою пользу.
От незнакомца пахло вкусно.
— Если тебе так важна баба сбоку, могу облиться женскими духами.
В его сторону обернулись сразу двое. Годжо сделал это по привычке со зрячих времён.
— Что? — пришедший звучал раздражённо. — Раз тут такой нрав, надо же что-то делать, — он показательно обвёл глазами квартиру и сосредоточил укоризненный взгляд на Годжо. — Например, убрать свинарник, чтобы не сразу было ясно, что выё… выделываешься ты зазря.
Этот пацан откуда-то знал, что Годжо обязательно почувствует его взгляд. Что поймёт эту шпильку в свою сторону, оттого звучал слишком уверенно для того, кто даже не удосужился представиться, перейдя порог чужой квартиры.
Масамичи внутренне ликовал, видя, что Годжо эти слова задели. Ещё бы, этот несносный мальчишка тут торчал уже больше года в гордом одиночестве, когда на пике своей очередной истерики вышвырнул в окно «белую трость» и выгнал взашей миловидную старушку, которая верой и правдой присматривала за ним, как могла.
Нормально не видел Сатору уже давно, но окончательно расстался со зрением пять лет назад.
Перед сумерками снова показалось солнце. Оно уже было не знойное, а даже ласковое — заботливо подсушило мощёные дорожки. Город казался каким-то резко-подробным, пустынным. Город дышал без обилия людей. Редкие прохожие, спешащие в продуктовый до закрытия, не считались.
Угасающий день отдавал мириадами оттенков: синий с облачными переливами, восковатый желтый, грязные сумраки, тёмно-серые с болотными плевками. Гето Сугуро стоял на балконе и курил. Сигареты были не частым реквизитом к его образу, но сегодня они были необходимы. Знакомство не задалось, но уходить он не намеревался. Было в этом белокуром идиоте что-то манящее и не отталкивающее.
Гето вовсе не желал нянчиться с детьми в телах взрослых. Особенно, с Годжо Сатору, но деньги решали многое. Тут платили хорошо. Он облокотился на перила и высунулся вперёд, подставляя лицо свежим порывам ветра.
— Если ты упадёшь, Масамичи больше не станет искать мне кого-то и просто упечёт в интернат, сделай одолжение, не упади, а я, так и быть, позволю тебе насладиться лёгкими деньгами.
Гето уставился на него так, словно увидел приведение. Он работал со слепыми, но ещё никогда ему не доводилось наблюдать такую плавность движений у незрячих. Он абсолютно не услышал, как подошёл Годжо. Может, дело в том, что у Годжо этот недуг приобретённый, а не врождённый. Гето не знал.
Но на эту чудную речь он лишь закатил глаза, беззаботно стряхивая пепел. В конце концов, как бы этот своенравный не рисовался, а Гето получил свой шанс.
Ближе к вечеру, когда закатное солнце норовило поскорее погрузить город во тьму окончательно, Гето Сугуро зашёл в общую комнату, где Годжо прохлаждался под бубнёж телевизора. Да, он не видел, но прекрасно слышал, потому на его мягкую поступь тут же была повёрнута голова.
— Давай поговорим, — Гето не желал жить как кошка с собакой, ему важно было достичь взаимопонимания и доверия.
Он осторожно опустился рядом на диван и замолчал, наблюдая за Годжо, на лице которого проступало недовольство.
— Ну? Тоже хочешь промыть мне мозги? — стычки с Ягой давали свои отрицательные плоды. Тот, как ответственный взрослый, желал всё сделать консервативно-правильно и остро реагировал на поведение Годжо.
— Нет, хочу предложить помощь, — Гето выглядел ужасно уставшим, но его радовал факт того, что эту усталость не мог увидеть Годжо. Ему незачем.
Годжо её чувствовал. В голосе, в интонациях.
Гето присматривал за белокурым придурком, как мысленно называл его, уже месяц. За то время, что они провели под одной крышей, стало ясно, что Годжо ужасно неуклюж в бытовых делах и ему до сих пор тяжело мириться со своей участью. Гето вёл себя сдержанно: не делал акцентов на очевидных и бесящих проёбах, не читал лекции о том, что было бы неплохо научиться ходить с тростью и читать шрифт Брайля. Одним словом, не лишал Годжо самостоятельности.
На Годжо наконец стали заживать синяки и ссадины, потому что Гето мягко прихватывал того за плечи, когда он намеревался не попасть в дверной проём или метился сесть мимо стула. Гето налепил на все углы силиконовые накладки и вызвал клининг, чтобы те сделали свою работу в лучшем виде. Сколько можно спотыкаться о свинарник.
Гето одурачил Годжо, всучив ему трость под видом палки и сказав, что будет ходить с такой же, чтобы тому было не скучно.
Одурачил, когда подсовывал под пальцы простейшие слова, выбитые на бумаге
маленькими выпуклостями, чтобы тот уже наконец перестал путать женский и
мужской туалеты в торговых центрах, когда на табличках есть надпись и для слепых. Гето вообще много всего сделал за это время для Годжо. Он буквально показал, что жить можно и так, чуть-чуть проще. Даже если нет стимула и не видишь.
Гето подхватывал, поддерживал и никогда не упрекал, нет. Гето нравилось заботиться о несносном большом ребёнке, так Годжо звал Яга.
Гето нравился Годжо.
Как человек или друг — они не решали кем приходятся друг другу, но устраивали совместные посиделки с пивом и снеками. Слушали аудиокниги и радио. Слушали фильмы. Гето даже завязывал себе глаза, позволял Годжо ощупать ткань и честно не снимал повязку весь фильм.
Ему нравилось потом фантазировать об образах актёров, додумывать по звукам сцены, считывать эмоции по музыке на фоне. Гето пытался понимать мир, в котором живёт Годжо. Ему нравилось этот мир дополнять рассказами друг друга и чувствовать абсолютно на другом уровне.
— В чём? — сгущающееся недовольство начало отступать, а на его место вылез живой интерес и подобие расположения.
Годжо умел удивлять. даже сейчас он смог удивить Гето, дав неожиданную реакцию.
— Яга, — начал было Гето, но тут же прервался. — Нет, не так. Я уговорил Ягу, чтобы тот продвинул тебя в очереди, если что, — Гето нервничал так, что чеканил слова по слогам, прерываясь на шумные выдохи и вдохе.
Годжо молчал. Впервые на памяти Гето.
Обычно тот не упускал возможности вставить своё крепкое слово, которое зачастую было не уместно, а тут он, Сатору-не-умею-молчать-Годжо внезапно обратился в слух и, кажется, затаил дыхание.
— Ну так в чём, Гето? — звучал он осторожно и даже заинтересованно. С одной стороны Годжо уже знал, предчувствовал, что Гето хочет сказать, но мешать не спешил. Пусть скажет, пусть возьмёт себе столько времени, сколько нужно и скажет вслух.
— Давай сходим на консультацию.
~•~•~•~•~•~•~•~•
Годжо никогда не понимал рвения людей помогать другим. Он знал, что помогают немощным, бедным, инвалидам, просто просящим милостыню. Но Годжо не относил себя ни к одной из этих групп. Да, он слеп, но признавать себя инвалидом — ни за что в жизни. Он наизнанку себя вывернет, но не признает себя слабым. Для всего сущего он должен быть сильнейшим, а остальное — формальности. От этого и помощь Годжо принимал от людей с опаской, со страхом первобытным, с диким нежеланием или не принимал вообще, но этому странному Гето Сугуру хотелось верить. И Годжо верил. Верил, как в Бога не верят и ждал, как манну небесную — плохое предчувствие не возвращалось. Поэтому Годжо верил, что помогает Гето ему просто так, от души и по доброй воле. Годжо это находил одновременно странным и таким приятным, что лишь от одной мысли растекался в улыбке, которую, ясное дело, никому не показывал. За месяц Годжо узнал что у Гето Сугуру длинные волосы. Он рассказывал, что этот шёлк чёрный струится разводами нефтяными по плечам. Мягкие, если случайно попасть по ним рукой. Годжо узнал, что у Гето Сугуру в ушах тоннели, а на щеках — нежная кожа. Годжо узнал, что у Гето Сугуру руки, которыми он так ловко всякий раз его ловит, тёплые, если случайно споткнуться о собственные ноги, а ещё сильные. И нудит этот Гето Сугуру совсем по стариковски — волнуется. Годжо слушает-слушает и утопает в этом. Особенно в дурацком воспоминании. — Так что, мне завтра обливаться духами сестёр? — Совсем поехавший, что ли? — Ну ты же так расстроился, что я не баба, Годжо. А на сегодняшний день Годжо вообще-то радуется, что Гето не обливался женским парфюмом, вспоминая тот дурацкий разговор из первых дней знакомства. Радуется, что Гето не баба. Что Гето пахнет вкусно и уже по-родному.~•~•~•~•~•~•~•~•
Годжо думал так: с каждым человеком в жизни случается какое-то чудо или «чудо». Конечно, маловероятно, что на него упадет кирпич или он внезапно выиграет в лотерею, купленную в газетном киоске, или вдруг станет вторым каким-нибудь Мао Цзэдуном — руководителем коммунистических районов в провинции Цзясин, придерживающимся мнения о необходимости выработки особой коммунистической идеологии для Китая — генеральным секретарем ЦК КПК, или… впрочем, это все не так уж и важно. Важно было то, что теперь Годжо Сатору медленно приходил в сознание. Перед глазами рябила привычная темнота. На глаза давила какая-то повязка, а тело совершенно отказывалось слушаться — окутала невозможная слабость. Где-то в отдалении пронеслось громкое «он пришёл в себя» и мир, от которого Сатору отделяла повязка, засуетился. Голоса сливались в один невозможный гул и вой, напоминало всё это рой диких пчёл. Сатору хмурился, кривился и едва не стонал в голос от головной боли, пробирающей сильнее с каждой секундой. Мгновения тянулись подобно густой карамели, не желая создавать положительную динамику. Мир снова начал затихать, а перед глазами пропала рябь, сменяясь плотной дымкой. Он снова куда-то проваливался. Ощущалось так, что падаешь в бездну без права на возвращение. Открыв глаза, мы видим краски этого мира. С самого рождения и до последнего вздоха этот мир пестрит разнообразием красок. Годжо Сатору не видел их уже много лет, но несомненно старательно представлял. Даже сейчас. Закрыв — видим кромешную бездну, в которую проваливаемся. Вот и Сатору сейчас проваливался, как безвольная материя, поглощаемая другой материей, имеющей большую волю к жизни. Летим куда-то с невероятной скоростью, пока наш разум заполняется мыслями о, например, другой жизни; задаём себе вопрос: что, если бы в той ситуации я поступил иначе? Что, если бы я… отказался от того предложения или сказал какие-то другие слова? Моя жизнь сложилась бы так же, как сейчас? Был бы я тем, кем являюсь теперь? Действительно ли я проживаю свою жизнь? Бездна затягивает нас. Бездна туманит рассудок так, словно обладает сильнейшими заклинаниями самого тёмного пути — она заставляет сомневаться в самом себе. В собственном существовании. Мы верим бездне, как никому никогда не верили. Поддаёмся. В конце концов нарекаем её Спасителем. Эта чертовка заставляет поверить в самые, казалось бы, невероятные вещи: будто и не жил ты вовсе в этом мире, и память о тебе никому не дорога. Сатору знаком с этим чересчур хорошо. Бездна давно водит его за нос, впаривая свои дешёвые трюки, а он сопротивляется, в лучшее верит и старается-старается-старается, даже если бессмысленно. В конце концов, так не могло же быть? Такого не бывает. Ведь, если есть тьма-бездна, то существует и время, и звук, и сознание. Если есть всё перечисленное, то глупо усомнятся в том, что ничего не было; в своём существовании. Концентрация возвращается резко, выдёргивая из грани миров на поверхность. Сатору, как израненный, жадно хватает воздух и всё тянется к повязке на глазах в желании вернуть себе хотя бы свои привычные пятна света. — Рано, — его ладонь накрывает чужая. — Не торопись, Годжо, врач сказал, что должно пройти время. В палате пахнет им. Это точно его, Гето Сугуру, парфюм. Годжо никогда и ни за что не спутает. Он делает глубокий вдох, затягиваясь запахом под завязку, и плавно выдыхает. На душе становится спокойно. Сугурова рука ощущается по-родному, по-запретому, но настолько хорошо, что Годжо даже не предпринимает попыток скинуть. — Ладно, — собственный голос неузнаваем. Годжо прокашливается, подтягивается выше и принимает положение полусидя. — Подай воды. В его голове туда ещё добавляется нежное «Сугуру», которое вслух он ни за что не скажет. Сугуру тянется через Годжо, щекочет тому нос своим чёрным шёлком и заставляет чужое сердце безвольно трепыхаться от нахлынувшего. Тут уже не стакан воды нужен, а целая пожарная машина или вечная мерзлота — у Сатору рдеют уши и немного щёки. Гето спихивает эти аномалии на то, что Годжо жарко из-за повязки и он просто не до конца отошел от наркоза. Гето очень хочет в это верить, пока у самого в груди распускается бутон из новых чувств.~•~•~•~•~•~•~•~•
— Доктор Сёку, — Годжо звучит почти заговорщицки и тянет хитрую улыбку, глядя на своего лечащего врача в упор поверх солнцезащитных очков. — Твоя светлая голова снова генерирует что-то из ряда вон? Годжо отрицательно мотает головой и тихо просит: — Тот парень, который ко мне приходил… — Кстати, не видела его давно, — перебивает Сёку. — Куда он делся? Годжо лишь пожимает плечами и продолжает: — Так вот, я не хочу, чтобы он узнал, что всё прошло успешно, — Сатору затихает, задумывается. — Нет, не то, чтобы не хочу. Я его никогда не видел, доктор Сёку, — щёки Сатору розовеют и Сёку, уловившая посыл, одаривает своего пациента говорящим взглядом. — Неделя, Годжо, у тебя есть неделя. Вторым Мао Цзэдуном он, конечно же не стал. Да и кирпич на него не падал никакой, в лотереях он тоже не оказался победителем, как и проигравшим. Его приз был совершенно иным. Он был ценнее самого ценного — Годжо снова видел мир. Пока ещё сквозь солнцезащитные очки, но видел. И как же от этого на душе у него было тепло. Как же вело голову от переполнения цветом. Будни в палате текли медленно настолько, что казалось, словно к суткам добавили лишние часы. Сатору убивал время за прослушиванием музыки, а вот читать или рубиться в телефон было запрещено — глаза должны восстановиться до конца. Если всего лишь на мгновение зажмуриться, представить, что жизнь — музыка, то… Наши пальцы: избитые, в пластыре и немного неровные — медленно перебирают чёрные и белые клавиши жизни. Сначала из-под пальцев не пианиста рождается пианиссимо — такой робкий и чужой, будто это не наши пальцы начинают свой незамысловатый путь по клавишам. Пианиссимо — наши первые шаги, наше детство и искренняя радость, наше познание всего живого и не очень, наши нелепые вопросы на «почему» и «зачем», наши первые падения и потери, наши взлёты, наша преданность. Как правило, всему начатому суждено продолжаться — из-под пальцев горе-музыканта вырывается крещендо. Оно занимает большую часть нашей жизни. Крещендо — наша уверенность, наша юность, наша размеренность и быстротечность, наши слёзы по ушедшим дням и из жизни, наше умение идти по головам, наши старания, наши становления, наши страдания и умение их преодолевать. В конце нас ждёт фортиссимо, которому отмерен лишь миг. Но этот миг едва ли не самый важный. Фортиссимо — наша мудрость, наша зрелость, наши взвешенные решения, наши возможности и вера в себя, наша гордость и безразличие, наш уют и все «я смог», наш дом. Именно с ним мы будем доживать последние дни, которые нам отмерены, в ожидании, когда пальцы по очереди соскочат с клавиш и замрут. Навсегда. Годжо наконец удалось выбраться из палаты на задний двор учреждения. Он расположился в тени раскидистого дерева, опёрся спиной о ствол и, цепанув губами сигарету из пачки, задрал нос к небу. Сатору до сих пор курит вишнёвые. У них такой же сладкий фильтр, а после — губы всё ещё напоминают сахарную вату из Луна-парка, куда он ходил в детстве. Годжо привычно их облизывает и вспоминает снова каким-то двадцать пятым кадром те моменты. Там, помнится, было всё ярким, беззаботным, казалось, что таким и останется. Беззаботности сейчас нет, но мир снова в красках и Сатору смеётся в голос, выпуская в небо густую струю дыма. Стучит по зубам серёжкой, ухмыляется и думает, что не зря решился на Гето под боком в качестве сиделки, на операцию и… на долгую жизнь без возможности видеть. Годжо думает, что сейчас он доживает свой крещендо, плавно переходящий в фортиссимо. Он лукаво подмигивает медсёстрам на посте и ловко сворачивает в палату, пока те не очухались. В палате пахнет Сугуру. Годжо знает, что он наверняка сидит возле постели или на ней и ждёт. — Снова куришь? — И я тебе рад, Гето, — Годжо небрежно плюхается на свою кровать и вытягивает бесконечные ноги. Гето Сугуру красивый. Невозможно красивый и Годжо прикладывает титанические усилия, чтобы не залипнуть; чтобы не провалить свой план. — Почему не приходил так долго? — Годжо не обижен, но губы всё равно дует, дурачится. — Нанако и Мимико болели, присматривал за ними, — Гето смотрит на него с нежностью и сердце Годжо снова делает пируэты. Годжо не знает никаких Нанако и Мимико, да и какая разница, когда тут у Гето Сугуру невозможные глаза и волосы. Он сам — как восьмое чудо света. Годжо откровенно пялится сквозь солнечные очки и нарочно неуклюже идёт к окну. В палате стало слишком жарко. Невыносимо. Гето его страхует, придерживает под локоть, а Годжо ещё больше ведёт от такой близости. Теперь, когда он видит, все эти действия кажутся ему ужасно интимными. Годжо никогда не врал. Он призирает ложь даже во благо, но тут… тут все его принципы становятся непринципиальными. Это же Гето. Это же Гето Сугуру — человек, которого Годжо никогда не видел, зато выучил все интонации и полутона его голоса; знает наизусть его поступь; помнит прикосновения и никак не может взять в толк, что прозрев, он потеряет всё это навсегда. Гето Сугуру больше будет незачем его подхватывать за локти или класть ладонь на талию, обводя столбы. Гето Сугуру больше не придётся быть рядом. — Как они теперь? — Сатору замечает на себе пристальный взгляд глаз цвета эспрессо. Они щурятся лукаво и обводят жадно каждую линию. — Лучше расскажи о своих переменах. Зрение восстановилось? Таращась в окно, Сатору желает послать к чёрту свой план и заорать на весь мир, что да, он видит, но вместо этого выдыхает тяжёлое: — Пока что нет, но восстановление ещё не закончилось. Как же тошно от собственной лжи.~•~•~•~•~•~•~•~•
На горизонте мешкотно занимался рассвет. Годжо Сатору вдохнул полной грудью, нервно ожидая Гето на лавке в парке недалеко от больницы. Пышное розово-сиреневое облако, недовольно переливаясь под золотистыми лучами молодого солнца, пыталось преградить тому путь. Взлохмаченный рассвет, зевая во весь золотисто-жёлтый рот с розовыми плямами, с особой жадностью поглощал тьму — мстит ей за то, как жестока она с закатом. Слух ласкают ненавязчиво тихие птичьи трели, а вокруг стелется прохладный ветерок с ароматом цветущих в округе растений и утробный рокот проезжающих где-то недалеко редких машин, нагло разрывающих тишину раннего утра на тысячи серых тряпиц. Тусклый свет всеми забытых фонарей рассеивался в робких лучах утреннего солнца. — Давно ждёшь? — Годжо уже даже не дёргается, он привык, что Гето появляется из неоткуда. — Нет. В голове стрекочут кузнечики, унеся прочь все слова, которое Годжо желал озвучить под рассветным небом, а Гето смотрит на него пристально и чего-то ждёт. — Что ты хотел, Сатору? — он звучит раздражённо, но всё равно зовёт по имени, значит, у Годжо есть пара лишних минут на тупняк. — Я… — слова застревают в горле комом, он никогда не думал, что будет так сложно сказать такую важную вещь. — Меня завтра выписывают, я теперь вижу, Гето, представляешь? — Годжо потряхивает от переизбытка эмоций и он застенчиво теребит пальцами штаны. — Могу я снять? — Гето оказывается запредельно близко, настойчиво тянется к очкам. Годжо кивает с замиранием сердца и закрывает глаза, когда Гето стаскивает их с носа. — Блять, Сатору, я не для этого их снял! — возмущается и по голосу Годжо понимает, что тот едва ли обижен. — Глаза должны привыкнуть к свету, — коротко поясняет и постепенно открывает, уставившись прямо на Гето. У Гето сердце отбивает ритм кастаньетов и мысли плывут за горизонт. Он смотрит-смотрит-смотрит на эту кобальтовую бесконечность, обрамлённую белым пухом ресниц и видит своё отражение, замирает на долгие секунды и, кажется, забывает дышать. Глаза Годжо — отдельный вид искусства, он такие не видел никогда. Он никогда не видел глаза Годжо, несмотря на то, что делил с ним жилплощадь. Годжо просто не снимал повязку с глза при нём. Вообще не снимал. — Красивые, — вполголоса и одними губами, чтобы не спугнуть. Руки тянет, оглаживает большими пальцами под глазами и Годжо чувствует, как он дрожит. Накрывает своими руками сугуровы. — Не краше твоих, — в невозможно карие глазах отражается рассветное солнце, там плещется карамель и лучи текущего золота. Щёки Гето рдеют и взгляд плавно перетекает на губы белокурого. Годжо из понятливых, он наклоняется совсем близко, лижет на пробу и, не увидев сопротивления, накрывает робким поцелуем. Поцелуй захватывает, проходится электрическим разрядом по телу. У Гето потеют ладошки и душа трепыхается где-то в пятках, а у Годжо внутри взрывается кипящая газировка. Сугуровы губы со вкусом кофе мешаются со сладкой табачной горечью саторовых, создавая невероятный коктейль, ударяющий в голову по самое не могу. Пьянит покруче текилы и мажет от него сильнее, чем от психотропов. Гето утонул в бездонном море саторовых глаз. Сатору увяз в золоте тягучей карамели.~•~•~•~•~•~•~•~•
У Сатору на кухне, как и раньше, пахнет китайским чаем, а на столе чисто: печенье собрано в вазочку и вытерты крошки. В стёклах его тёмных очков отражается тёплая осень в Токио, а ещё то, как его любят. Гето прижимается со спины, ведёт ладонями по плечам, тычется носом в шею и шумно вдыхает родной запах. У него крышу рвёт от Годжо. — Суругу, — Годжо выдыхает шумно и изворачивается, оказываясь к нему лицом. — Ты сегодня рано. — Не ждал? Мне прекратить? — противоречит себе же, когда наглые ладони пробираются под ткань джинс и оглаживают мягкие ягодицы. В глазах Сатору отражается Сугуру. Отражается Сугуру, который его любит. От которого Сатору теряет голову и стыд, он ластится к властным рукам, подаётся вперёд и сцеловывает с его губ горький кофе. Отрывисто и дразняще. — Снова курил, — Гето облизывает вишнёвую сладость, проталкивает язык глубже и ловит Сатору, утаскивая в страстное сплетение языков. Большие пальцы цепляют шлевки, стаскивая джинсы под задницу, за которыми Гето так же ловко спускает трусы. Сатору целуется страстно и очень несдержанно. До стояка и желания. Гето Сугуру это нравится. Нравится до такого же стояка, что больно упирается в ширинку. Он разворачивает Годжо к себе спиной, наваливается сверху и трётся членом, который уже стоит колом, меж податливых ягодиц. Дразнит Годжо до дрожи в коленях. Дразнит сначала через ткань, а потом уже без помех, отправив свои джинсы на пол. — Сугуру, какого хрена ты возишься? — Сатору, — Гето мажет головкой по входу. — Ты ещё с прошлого раза не отошёл, а уже такой требовательный, — толкается, входя до самого конца и замирает под протяжный утробный стон. Давится удовольствием, в загривок утыкается и шепчет всякие непристойности на покрасневшее ухо. У Сатору перед глазами дымка, подёрнутая блядством и много пятен. Сатору упирается ладонями в кухонное окно, стонет заливисто, забывая про собственное возбуждение. Под Гето хорошо. Под Гето ему нравится. Гето всегда берёт, когда ему хочется и вообще не важно, что хочется ему всегда. Сатору дух захватывает от этого и он отдаётся. Каждый грёбанный раз отдаётся, как в последний. Их ненавидят соседи даже из дома напротив — Сатору обожает отдаваться возле окон. Гето хватает Годжо за бёдра до лиловых отметин и натягивает, нарочно проходясь всякий раз по самому чувствительному. Годжо поёт сегодня на блядском: комнату заполняются стоны, граничащие со всхлипами, редкие вскрики и очень много льётся из его рта мольбы о том, чтобы Сугуру не останавливался, ведь его член так хорошо распирает изнутри. Сатору тянется к своему члену, получает по рукам, которые Гето тут же заламывает за спину, продолжая вбиваться в него с особой жадностью, и кусает за мочку, лижет шею — метит его в очередной раз. Годжо прошибает волной мурашек, он рефлекторно сжимает внутри член Гето и изливается с протяжным громким стоном, в котором угадывается имя Сугуру. — Люблю, когда ты кончаешь без рук, — шёпот обжигает чувствительную шею, а особенно глубокие толчки срывают с губ непрошенные громкие стоны. Гето заполняет Годжо под завязку. Выскальзывает с пошлым хлюпанием, подхватывает под мокрые ягодицы и усаживает на подоконник. Сатору расплывается в улыбке, разводит колени в стороны, чтобы притянуть Сугуру ближе и ловит губы его своими. Кусает, даря невинный поцелуй. Обхватывает ногами за талию и Сугуру утыкается носом в саторову шею, вдыхая, кажется, вселенную или самый чистый сорт. У Сатору Годжо ухоженные руки и на длинных жилистых пальцах лишь одно кольцо — в знак их с Сугуру бесконечности. Сатору больше не бунтарь и не скептик. Сатору, конечно, обижен, но только из-за того, что не узнал Гето раньше. Сатору доказал всему миру, что он справляется. Что он справился. Ведь на столе нет этих предательских крошек, да и китайский чай в кружке. Сатору больше не красит ногти, но серёжку из языка не выкрутил. Сугуру трепет его рваную стрижку, целует скулы и шею, оглаживает внутреннюю сторону бёдер и резюмирует: — У нас впереди бесконечность, Сатору. — А мне всю эту бесконечность только бы смотреть на тебя, Сугуру.
