Глава 3
26 июля 2024 г., 08:00
Проснулся Лютик в довольно бедно обставленной комнатушке, свернувшись под горой одеял и шкур, и сразу почувствовал аппетитный запах медовой каши, заполняющий небольшое пространство. Долгое время он лежал неподвижно, прислушиваясь к боли в конечностях, к сухости губ и ощущению сальных, давно не мытых волос. В конце концов его рука выбралась из-под покрывал и схватила миску чуть теплой каши, стоявшую слева от кровати. Жадно опустошив ее, бард почувствовал, как желудок сразу же запросил еще, и поднял наконец себя в сидячее положение, постанывая от неприятных ощущений в теле. И осмотрелся. Это была маленькая комната с плоскими каменными стенами, на одной из которых висел потрепанный временем гобелен цвета охры. У другой обнаружился стол из шероховатой древесины и пара пустых настенных полок над ним. Сумка и лютня лежали в углу, ботинки и сапоги стояли возле двери.
Перебирая пальцами мех на одной из шкур, служивших ему одеялом, Лютик с минуту посидел на краю кровати, будто впервые задумываясь о том, во что же на самом деле втянула его судьба.
Коридоры Каэр Морхена оказались тихими и совершенно пустыми. По крайней мере, именно такими их обнаружил бард, покинув комнату, закутавшись в свой подбитый мехом плащ и пригладив волосы — насколько это было возможно. Глянув в маленькое окошко на одной из стен, он отметил, что на улице стемнело, но который час, определить было невозможно: наступило ли уже раннее утро или еще стояла глубокая ночь, проспал ли он всего пару часов или провалялся в постели целые сутки? Очень быстро потерявшись в петляющих коридорах, он бродил, слушая, как эхом отзывались его шаги, и не имел ни малейшего понятия ни где он находится, ни как вернуться в ту теплую комнату с мягкой кроватью и одеялами. Он уже был изрядно раздражен и более чем взволнован, когда завернул за угол и столкнулся с ведьмаком, которого еще не встречал.
Лютик застыл как вкопанный под знакомым взглядом желто-золотых глаз на абсолютно незнакомом лице.
— Эм, привет? — неуверенно прохрипел он.
Незнакомец хохотнул.
— Лютик, верно? — спросил он донельзя довольным, пробирающим до костей басом. У ведьмака были острые скулы, угловатая челюсть и шрам, пересекающий один глаз. И копна черных коротко остриженных волос.
— Он самый, — ответил бард, стараясь заставить собственный голос звучать как можно спокойнее. — И спасибо, что не начинаешь с барда Геральта, как все остальные.
— Судя по тому, что Эскель мне поведал, Геральт достаточно сильно обосрался, чтобы потерять на это право, — отозвался незнакомец, слегка склонив голову набок и рассматривая Лютика…оценивающе? С любопытством? Заинтересованно? Лютик так и не определился с эпитетом, что, впрочем, быстро потеряло актуальность, потому что незнакомец продолжил: — Я Ламберт, — сказал тот, прерывая размышления барда. — А ты, полагаю, потерялся?
— Не думаю, что выбрал бы это слово, — широко улыбаясь, ответил Лютик. — Я слегка обескуражен, наверное. Может, немного запутан.
— Потерялся, — со смехом повторил Ламберт. — Голоден?
Желудок Лютика прогудел в ответ.
— Очень, — ответил бард и поспешил за Ламбертом дальше по коридору. — Эм, ты, вероятно, не в курсе, сколько я спал?
— День или около того, — отозвался Ламберт. — Я пришел где-то через полдня после вас с Эскелем, около полуночи прибыл. А ты спал, судя по всему, со вчерашней ночи.
— То есть сейчас уже завтрашняя ночь.
— Можно и так сказать, — Ламберт покосился на него краем глаза.
Лютик кивнул.
— И, я так предполагаю, выкинуть меня на улицу пока не решились? — чуть более высоким голосом осведомился он, будучи все еще почти уверенным в том, что похожий на медведя старый ведьмак собирается за ухо вытащить барда обратно в снежный ад.
— Все в порядке, — ответил Ламберт. — Эскель поручился за тебя и рассказал о передряге, в которой ты оказался. К тому же, ты наверняка помрешь в горах.
Бард выдавил невеселую улыбку.
— Мне уже приходилось шататься по горам, — сказал он, старательно игнорируя занывшее в очередной раз сердце. Тупая боль скручивала внутренности ничуть не слабее, чем раньше. — Честно говоря, я буду чертовски рад, если не придется заниматься этим опять.
Ламберт снова кинул на него странный взгляд, и Лютик так и не смог прочитать выражение его изуродованного шрамом лица.
— Сюда, — только лишь проговорил ведьмак и толкнул ту же самую дверь, в которую его вчера втащил Эскель. Зал был именно таким, каким его бард и запомнил, разве что чуть более четким — скорее всего потому, что Лютику наконец удалось поспать не в промерзшей до последней доски хижине на гребаном склоне горы. Эскель сразу же вскинул руку в приветственном жесте, стоило барду переступить порог. Весемир сидел во главе стола, совершенно неподвижный и загадочный — так что Лютик решил, что надо бы ему что-то сказать: поприветствовать, поблагодарить, сказать хоть что-нибудь. Но на столе стоял горшок жаркого, лежала буханка свежего хлеба, а в воздухе витал запах.
Лютик проскользнул на скамью поблизости с Эскелем, схватил миску, сам себе положил мяса, и принялся за еду.
Ламберт, рассмеявшись, упал за стол напротив него.
— Бард потерялся, — сказал он. — Нашел его, когда он бродил возле оружейки. Надо будет повесить на него ошейник.
Лютик подумал, что стоило бы возмутиться, но он только что набил полный рот баранины и потому смог издать лишь нечленораздельный оскорбленный звук.
— Держи свои странные фетиши при себе, Ламберт, — лениво пробормотал Эскель, собирая куском хлеба остатки соуса в миске. Потом взглянул на барда. — Завтра проведу тебе экскурсию, — сказал он. — Тут легко заблудиться, но мы поможем, чем сможем. Можем нарисовать тебе карту или что-то вроде того.
— Нет, — подал голос Весемир, и голос этот был скрипучим и низким, удивительно хорошо подходящим к внешности старого ведьмака. Лютик уставился на него, но агрессии в глазах того не увидел. — Я покажу барду все, что ему нужно знать. А вам двоим есть чем заняться у восточной стены: шторм повредил ее слишком сильно, я не могу восстановить ее в одиночку. А восстановить ее надо срочно, пока не начались бураны.
Ламберт поднял взгляд.
— Я думал, Койон и Эскель залатали ее в том году?
— Залатали, — подтвердил Весемир.
Ламберт лукаво покосился на Эскеля.
— Видимо, не очень хорошо.
Эскель закатил глаза.
— Мы залатали дыру, — сухо ответил он. — Но самой стене, сколько, веков пять-шесть? И создана она, чтобы реставрироваться сотнями ведьмаков, а не…кхм, четырьмя.
— Отговорки, отговорки…
Эскель запульнул в Ламберта огрызком булки, попав тому точно в лоб.
— Помощь от тебя бы тоже не помешала, бард, — заговорил Весемир, настроенный, очевидно, полностью проигнорировать разворачивающуюся прямо перед его носом хлебную битву. — Каэр Морхен не может себе позволить тащить зимой мертвый груз, — сердце Лютика подскочило внезапно куда-то к горлу, но выражение лица ведьмака было странно…добрым? — Тем не менее, я понимаю, что ты человек, — сказал тот, и возле уголков его глаз собрались морщинки. — Я не буду просить тебя строить восточную стену — хотя Ламберту и Эскелю, конечно, твой ум бы не помешал.
Лютик фыркнул. На лицах упомянутых ведьмаков возникло оскорбленное выражение.
— Приятно знать, что существует хотя бы один ведьмак, способный увидеть достоинство там, где оно есть.
Весемир поднял бровь.
— Не забегай вперед, бард, — криво усмехнулся он. — Покажи мне, как хорошо ты сможешь вычистить конюшни, и я оценю твои достоинства.
Лютик поморщился, и Эскель расхохотался.
— Удачи, Весемир, — отсмеявшись, произнес он. — По дороге сюда он наступил в медвежье дерьмо и нудил по этому поводу еще два дня.
Лютик треснул его ложкой.
— Эй! Я спас тебе жизнь!
— А я не дал тебя похитить дважды, — заметил Эскель. — И думаю, что мы в расчете.
— Но это не моя вина, что меня пытались похитить! — возмутился бард.
— Подозреваю, что если бы ты не намылился трахаться с тем парнем в конюшне, мне не пришлось бы спасать тебя второй раз, — отозвался Эскель, намазывая маслом очередной ломоть хлеба. — Я, конечно, понимаю, что во всей этой истории с похищениями в конечном счете виноват Геральт, но и ты мог бы хоть немного постараться и поберечь свою задницу.
— Мне предстояло провести зиму в ведьмачьей крепости, — пожал плечами Лютик. — Я решил, что следовало напоследок поваляться на сене перед целым сезоном целибата. Не похоже, что горы — подходящее место для анонимных встреч, — когда в его разум пробралась мысль о Геральте, он решительно откинул ее подальше. Эскель закатил глаза.
— Ага, и обязательно было и впрямь валяться на сене?
— Сено довольно приятное.
— И часто ты трахаешься с незнакомцами в конюшнях? — встрял Ламберт, которого эта сцена неимоверно веселила.
— Не чаще, чем необходимо, — слегка заносчиво отозвался бард.
— Довольно, — произнес Весемир страдальческим голосом. — Не хочу слушать о том, как кто-либо из вас трахается в конюшнях.
— Технически, наверняка мы знаем только, что Лютик трахается в конюшнях, — заметил Ламберт.
Бард последовал примеру Эскеля и запустил в него куском хлеба. Ламберт поймал его на подлете и кинул в рот, не сводя с Лютика глаз. И было что-то в этом взгляде такое, чего бард не ожидал, что-то почти горячее. Лютик не мог понять, было ли дело в долгом отсутствии секса, в усталости или в его многолетних мечтах о том, чтобы золотые глаза смотрели на него с голодным желанием, но в животе, так или иначе, разлилось приятное тепло.
Он отвел взгляд, внезапно ощутив дрожь в руках.
После ужина Эскель проводил барда до его комнаты, и Лютик, даже не ожидавший, что сможет уснуть, после того как недавно проспал целые сутки, зевнул.
— Завтрак будет с утра в малом зале, — Эскель сложил руки на груди, остановившись перед дверью, которую бард с трудом опознал. — Хочешь, провожу? Или сам найдешь?
— Думаю, я найду дорогу, — устало улыбнулся Лютик. — Раз уж я смог добраться из Каэдвена до Новиграда без карты, вероятно, смогу и в продуваемой всеми сквозняками мира ведьмачьей крепости найти дорогу к еде.
— Да, ты отлично ориентируешься по запаху, — согласился Эскель. — Ладно. Весемир, скорее всего, отправится на поиски, если ты потеряешься, так что, ну, ты знаешь. Надень, что ли, колокольчик.
Лютик рассмеялся.
— Ламберт хочет нацепить на меня ошейник, ты — колокольчик… — он покачал головой. — Я узнаю о ведьмаках то, чего не хотел бы знать.
— Мы же оба знаем, что хочешь, — слегка поддразнил его Эскель, и Лютик вздрогнул. Улыбка сползла с его лица, и он отвел взгляд. Эскель помолчал, потом произнес уже тише: — Будь осторожен, Лютик.
— О чем ты?
Эскель смерил его насмешливым взглядом.
— Не прикидывайся дурачком, бард, — сказал он. — Во-первых, у меня есть глаза. Ламберт не особо скрытен: он глазел на тебя за столом, будто ты кусок мяса. Во-вторых, я ведьмак, Лютик — обостренные чувства, помнишь? Твое сердце забилось чаще, зрачки расширились, и я уверен, что почуял, как твой член наполовину затвердел, — он сморщил нос. — Не то, что мне бы хотелось учуять снова, если честно.
Щеки Лютика запылали.
— Ты к чему-то ведешь? — в защитном жесте он сложил руки на груди.
Эскель кивнул.
— Я просто прошу тебя быть осторожным, — сказал он. — Ламберт — мой брат, да, но он не из… романтиков. Он не собирается устраивать тебе посиделки с вином и ужином при свечах, бард. Все, чего он хочет это… — он замолчал и вздохнул. — Начинается на «о» и рифмуется с тем, что Весемир собрался заставить тебя убирать в конюшнях.
Лютик почувствовал, как улыбка медленно возвращается на его лицо.
— Ты обо мне волнуешься, — почти удивленно проговорил он. — Так и есть, да? Ты не хочешь, чтобы мне сделали больно.
— Геральт однажды уже поимел тебя, — ответил Эскель ровным голосом. — И от тебя несет горечью и печалью все сильнее, когда ты о нем думаешь, так что прости, что не имею желания всю зиму наслаждаться этим ароматом еще и в присутствии Ламберта.
Лютик плотно сжал губы и уставился в каменный пол.
— Ты же понимаешь, что когда Геральт приедет, тебе придется наслаждаться этим еще чаще? — тихо спросил он.
— Да, — Эскель шумно вздохнул. — Я догадался. Но еще я догадываюсь, что могу просто выбить из Геральта все дерьмо и почувствовать себя лучше. Но я бы предпочел драться с одним братом, а не с двумя.
— Не беспокойся, Эскель, — тихо рассмеялся Лютик. — Я не влюблюсь в Ламберта. Эта телега давно уехала и развалилась где-то на тракте.
— Блять, Лютик…
Лютик выдавил улыбку, поднял руку и сжал мощное плечо ведьмака.
— Тебе не стоит переживать, — повторил он. — Я ценю, что ты волнуешься, но не стоит. Вы, ведьмаки, может, и эксперты в монстрах и разрушениях, зато я эксперт в том, как обращаться с разбитым сердцем.
Эскель снова вздохнул.
— Знал же, что не нужно тащить барда в Каэр Морхен, — пробубнил он. — Ты нам все равновесие нахрен порушишь.
— За это вини Геральта, — Лютик улыбнулся, несмотря на очередной укол в груди. Эскель уныло рассматривал его.
— Просто… будь осторожен, — снова сказал он через несколько секунд. — И, прошу тебя, не заставляй меня ненавидеть еще одного из моих братьев.
Лютик нахмурился.
— Ты не ненавидишь Геральта, Эскель.
— Может и нет, — пробормотал тот. — Но так хочется надавать ему по башке.
— А кому не хочется, — радостно отозвался бард. — До завтра, Эскель.
— Ночи, Лютик, — ответил ведьмак, оставляя барда наконец в одиночестве.
Лютик забрался под гору из одеял, оставленную им всего пару часов назад, поудобнее устроился, наслаждаясь мягкостью и теплом, и закрыл глаза. Уснуть, впрочем, не получилось. Несмотря на волнами накатывающую усталость, он долго лежал, стараясь дышать ровно и тихо, и перебирал в памяти воспоминания об искорках во взгляде Ламберта и о ярости, в которую пришел Геральт во время их последней встречи.
°°°
Найти дорогу до малого зала оказалось нетрудно. На завтрак была все та же медовая каша, которую он ел вчера, и, будучи неплохо отдохнувшим, бард смог наконец оценить ее по достоинству. Он громко стонал от удовольствия, доедая уже вторую миску, совершенно позабыв о том, что местные ведьмаки не были привычны к настолько театральному проявлению чувств. Осознав, что все трое уставились на него с разной степенью удивления в одинаково золотых глазах, Лютик пробормотал: — Извините, — он проглотил остатки каши и запил их стаканом теплого молока. Честно говоря, взгляд Ламберта был наполнен скорее предвкушением, чем удивлением, но размышлять обо всех этих подоплеках бард не решился. Оставшись верным своему обещанию, Весемир потратил все утро, показывая барду замок. Залы, оружейную, кухни, библиотеку — глаза Лютика практически вылезли из орбит, стоило ему увидеть эту библиотеку — тренировочное поле, спальни, баню — баню! — конюшни, амбар, кладовые и еще много-много всего, что бард отчаянно, хоть и безуспешно, пытался уложить в голове. Видя растерянность на его лице, Весемир рассмеялся. — Крепость строили на протяжении тысячелетия много поколений ведьмаков, — сказал он. — Невозможно запомнить здесь все за одно утро, бард. — Я попытаюсь, — пообещал Лютик, ощущая себя не в своей тарелке. — Не уходи далеко от малого зала и тренировочного поля, — произнес Весемир. — Мы там проводим почти все время, да и спальни все тоже неподалеку. Если тебе приспичит куда-нибудь подальше, в библиотеку или баню, ни в чем себе не отказывай, но имей в виду: если потеряешься, не всегда рядом будет кто-то, готовый тебя найти. Лютик уже хотел было сказать, что был бы счастлив навечно потеряться в этих коридорах, если это значило, что он сможет наконец вымыть голову, но вовремя решил, что Весемиру эта информация ни к чему. Поэтому он просто кивнул и ответил: — Я понял. — Хорошо, — сказал Весемир так, будто точно прочитал его мысли. — Иди за мной. Ведьмак отвел его к восточной стене, где Эскель и Ламберт уже трудились в поте лица, убирая обломки, бывшие когда-то частью этой самой стены. В ней зияла огромных размеров дыра, выбитая мощным стволом тридцатиметровой сосны, росшей неподалеку. Быстро оценив степень разрушений, Лютик коротко махнул ведьмакам и последовал за Весемиром по узким ступеням, ведущим к верхней части стены. — Как много времени им потребуется, чтобы все это починить? — спросил он, вытянув одну руку для поддержания равновесия. — По меньшей мере несколько дней, — ответил Весемир. — Работа пойдет быстрее, как только прибудут остальные. — А сколько еще приедут? — Скорее всего, двое. Койон и, разумеется, Геральт. Лютик снова проигнорировал собственное беспокойство по поводу второго имени и кивнул. — Ты упоминал, что причиной стал шторм? — Так и было, — сказал Весемир, забираясь на выступ стены. Он развернулся, протянул Лютику руку, помогая преодолеть последние, гладкие как стекло, ступени. — А теперь тихо, бард. Я знаю, ты любишь поболтать, но есть места, где в этом нет необходимости. Лютик был готов, как обычно, категорически с этим не согласиться, но все слова внезапно вылетели из головы. Восточная стена возвышалась над огромной заснеженной долиной, расположенной в самом сердце окружающего горного хребта. День был холодный, но солнечный. Ясное голубое небо, еще ночью обильно осыпавшее землю тяжелым снегом, сейчас ничем не напоминало о недавней непогоде. И Лютик замер, замер на несколько долгих-долгих минут, восхищенно глядя на сосновые заросли, на озеро, поблескивающее среди далеких деревьев, на извилистые горные тропы, пересекающие скалистый пейзаж. По обе стороны величественно возвышались горы, уходя в небо своими почти пурпурными обледеневшими вершинами, а тишина нарушалась лишь криками кружащих над землей коршунов да скрежетом камней внизу. У Лютика перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы ты понял, что это за место, бард, — тихо произнес Весемир. — Каэр Морхен — это не просто крепость, в которой ведьмаки проводят зиму, бросаясь друг в друга едой за столом и препираясь из-за воображаемых обид — хотя, я предупреждаю тебя, этого тут хватает. Каэр Морхен — это… — Святыня, — перебил его Лютик, не отводя глаз от чистейшей красоты природного пейзажа. — Прибежище. Шанс перевести дыхание и просто…жить. Весемир хмыкнул. — Да, ты точно поэт. Лютик облизнул губы. — Ты разрешишь мне спеть об этом месте? — хрипло спросил он. — Я понимаю, что это может быть неподобающе и, разумеется, я буду держать рот на замке, если ты запретишь, господин главный ведьмак, но это было бы честью для меня — петь о… об этом. Он кивнул, обводя рукой раскинувшуюся под ними долину, крепость, трудящихся внизу ведьмаков, их дом — все это. Весемир внимательно его рассматривал. — Пиши свои песни, бард, — сказал он наконец. — Но пой только здесь. Лютик кивнул. — Спасибо, — ответил он, чувствуя, как пальцы начинают зудеть, прося сжать в них гриф лютни и пробежаться по струнам. — Спасибо. — Ты странный, — Весемир насмешливо приподнял уголок губ. Лютик пожал плечами. — Это не новость, — проговорил он, все еще не в силах оторвать глаз от лощины. — Могу я остаться здесь ненадолго? Рука Весемира тяжело опустилась на его плечо. — Ты сможешь вернуться сюда позже, — чуть строже произнес он. — А сейчас есть кое-что еще, что мне надо показать тебе. Жажда, поселившаяся теперь в его груди, позволила барду почти забыть о своей тоске. Он последовал за Весемиром, который показывал ему остальную часть замка и инструктировал, как нужно чистить конюшни. Затем очень плохо почистил конюшни под скептическим взглядом старого ведьмака. Несмотря на это, когда день был уже на исходе, Весемир все же отпустил его на пару часов перед ужином, и Лютик ринулся в свою комнату, схватил лютню, и поспешил к восточной стене. Эскель и Ламберт куда-то исчезли, а в тишине теперь звучали лишь шепот ветра да тихое поскрипывание камней. Вскарабкавшись наверх, бард уселся на краю стены, свесил ноги над пропастью, и просто смотрел. Смотрел, как солнце опускается за линию горизонта, мягко окрашивая небо золотыми, оранжевыми, красными и лиловыми оттенками, которые постепенно сливались в темно-фиолетовую синеву ночи. Смотрел на первые звезды, булавочными головками горевшие на темном небосклоне. Смотрел на восходящую луну, освещающую своим белым жутковатым сиянием горные вершины. Глаза как-то сами собой намокли, пока он глядел на невероятное мерцание снега в лунном свете, очертания деревьев и далекое поблескивание озера. Лютик сидел, положив лютню на колени, обхватив ее неподвижными пальцами и позволил горам окутать его своим великолепием. Ветер нежно прошелся по натянутым струнам, вырывая тихое мелодичное звучание, разносящееся в ночном воздухе. Вдруг он услышал тихие шаги позади себя. Обернувшись, Лютик увидел Эскеля, поднимающегося по узким ступеням с его неподражаемой ведьмачьей грацией. В одной руке тот держал миску, в другой высокую пивную кружку. Усевшись рядом с бардом, он сунул ему тарелку с тем, что оказалось какой-то густой похлебкой, и, приподняв бровь, сказал: — Ты пропустил ужин. Лютик осознал, что, вероятно, провел здесь больше времени, чем планировал. — Ох, черт, — произнес он, внезапно ощутив грызущее чувство голода. Отложив в сторону лютню, бард принял миску из рук ведьмака. — Простите, меня, должно быть, покинуло чувство времени. Эскель что-то промычал и взглянул на раскинувшуюся внизу долину. — Не бери в голову, — сказал он. — Весемир знал, где ты, и сказал не трогать тебя, — он замолчал, затем прислонился своим плечом к плечу барда. — Хотя, Ламберту, кажется, было скучно. Не на кого пялиться. Лютик фыркнул и поковырял ложкой в похлебке. — Уверен, он переживет, — проговорил он и, взяв кружку из рук Эскеля, жадно отпил. — Кроме того, если он хочет переспать со мной, ему придется потрудиться. — Блять, Лютик. Лютик пожал плечами. — Ты поднял эту тему, не я. Они сидели в тишине, пока бард расправлялся со своим ужином, а Эскель задумчиво потягивал крепкий эль. Ветер по-прежнему тихо свистел в струнах лютни. С этим ведьмаком было легко, тепло и спокойно, и сердце Лютика замирало в груди. Съев половину тарелки супа, он остановился, опустил ее на колени и почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза, заставляя все вокруг расплываться. — Лютик? — тихо спросил Эскель. — Не обижайся, — почти шепотом проговорил бард, — но я бы так чертовски хотел, чтобы не ты меня сюда привел. Эскель опустил голову. — Геральт. — Геральт из блядской Ривии, — подтвердил Лютик и шумно выдохнул. — Я сохну по мужику уже почти гребаных двадцать лет. Он разбил мое идиотское сердце. А потом я встретил тебя, сволочь такую, а ты такой весь благородный и дружелюбный, поддерживаешь разговор, не боишься побеспокоиться обо мне — и ты привел меня сюда, к этому. Слезы на щеках замерзали на ночном холоде. — И все, о чем я могу думать, так это то, как я бы хотел, чтобы на твоем месте был он. Эскель мгновение помолчал, затем ответил: — Поговори с ним. Когда он придет сюда — а он придет — поговори с ним, Лютик. — И что я ему скажу? — Лютик фыркнул. — Он совершенно ясно выразил свои чувства по этому поводу. — Но ты ничего не потеряешь, если поговоришь с ним. — Вот это точно, — воскликнул Лютик на грани истерики. — Все, что мог, он уже забрал. — Черт, — Эскель вздохнул. — Он и правда задел тебя, да? Лютик вытер слезы рукавом, старательно игнорируя дрожь в руках. — К несчастью, да. Бережно подвинув лютню, Эскель приобнял барда за плечо и притянул к груди. — Ешь суп, — сказал он чуть более низким голосом, который все еще звучал невероятно мягко. — Я бы сказал, что это волшебный суп, который все исправит, но это было бы ложью. И все же это еда, а ты с обеда ничего не ел. Еда поможет. Лютик взглянул на миску, стоящую у него на коленях, и последовал совету. Было не так вкусно, как вчера вечером, но, тем не менее, более чем съедобно. К тому же, Эскель был прав. Еда помогала. Покончив с ужином, он отставил тарелку в сторону, допил эль и, сложив руки на коленях, вздохнул: — Прости. Ты не заказывал все эти драмы. Эскель хмыкнул. — Я знал, на что шел, заводя дружбу с бардом, — насмешливо произнес он, все еще обнимая Лютика за плечи. — И не так уж ты плох, Лютик. Еще даже не грозился кинуться со стены. — А ты хочешь, чтобы я грозился кинуться со стены? — Не особо, — Эскель хохотнул. — Пошли. Ты и не мылся еще с тех пор, как мы приехали, верно? Давай наберем тебе ванну, потом уложим тебя в постель — без Ламберта, — Лютик рассмеялся. — Утром будет получше. В последний раз глянув на мерцающую луну, чувствуя как безмятежность природы немного успокаивает ноющую в груди рану, бард кивнул. — Звучит неплохо, — сказал он и подергал прядь сальных волос. — Помоешь мне волосы? Эскель фыркнул. — Сам мой свои дурацкие волосы, бард, — произнес он, убирая руку и поднимаясь на ноги. — Я не твой лакей. — Жаль, — вздохнул Лютик. — Ты был бы таким бравым лакеем. — Отвали. — Набери ванну, и отвалю. — Я скину тебя с горы. — Весемир будет орать на тебя. Эскель закатил глаза. — Я жалею, что вообще встретил тебя, — тепло проговорил он. — Нет, не жалеешь, — радостно отозвался Лютик. — Я прелесть.°°°
Удивительно быстро установилась рутина. Ведьмаки большую часть времени проводили за работой у восточной стены, а Лютик выполнял мелкие поручения Весемира в замке: заботился о лошадях, готовил еду, выметал грязь и пыль из пустующих комнат и занимался еще множеством вещей, заполнявших однообразные дни. На стену он приходил по обыкновению ночью, закончив разбираться со своими обязанностями, и подолгу сидел там, перебирая струны лютни, бормоча себе под нос в поиске рифм для новой песни. И она получалась, пока, правда, далекая от идеала. Иногда к нему присоединялся Эскель, делил с ним эль и шутливую беседу, а однажды даже Весемир пришел и около часа тихо стоял позади барда — Старый Волк в своей горной цитадели. Этому Лютик посвятил целый куплет. А еще, разумеется, был Ламберт, который с интересом разглядывал Лютика, все очевиднее день ото дня. Он садился рядом с ним за обедом, прижимался мощным бедром к его бедру, травил пошлые шутки, которые были, кажется, совсем не шутками, сжимал плечо барда, смотря на него с огоньком в глазах, который нельзя было назвать просто дружеским. Он не был чересчур навязчивым, нет, и если честно, то и внимание его Лютику вовсе не было неприятным. Просто ощущалось это…странно — быть желанным для ведьмака. Лютик к такому не привык. Эскель попросту закатывал глаза и продолжал кидаться в Ламберта хлебом. Четвертый ведьмак прибыл несколько дней спустя. Он показался из полумрака снежной бури, как какое-то сказочное существо. Лютик в это время был в конюшне, как раз скармливал Львиду дольки сушеных яблок, что утащил из кладовой часом ранее, и увидел, как новоприбывший — Койон, предположил он — спешился и повел лошадь в конюшню. Откинув капюшон, ведьмак взглянул на Лютика теми самыми — такими знакомыми — золотыми глазами, и сказал: — Ты бард Лютик. Лютик на мгновение оторопел. — Ага, — ответил он. — А ты, я полагаю, Койон. Койон кивнул. — Видел твое выступление на празднике летнего солнцестояния в Новиграде пару лет назад, — проговорил он, стягивая зубами перчатки, и почесал нос своей серой кобылы. Лютик протянул ему дольку яблока, и ведьмак принял ее, тут же скормив лошади. — Ты победил того придурка Маркса в последнем раунде, и он унесся со сцены, понося тебя на чем свет стоит. Лютик фыркнул. — Вальдо любит устраивать сцены, — сказал он. — Хорошая у тебя музыка, мне нравится, — Койон склонил голову на бок. — Неужто Геральт наконец-то собрал яйца в кулак и притащил тебя сюда на зимовку? К тому моменту Лютик уже научился довольно правдоподобно изображать равнодушие, если имя Геральта вдруг случайно всплывало в каком-нибудь разговоре. И потому совершенно спокойно ответил: — Эскель притащил. Там целая история, — он протянул руку. — Давай поводья, я расседлаю. А ты иди внутрь, поешь. Погодка сегодня так себе. Койон кивнул, продолжая рассматривать его со свойственной ведьмакам проницательностью, и передал поводья. — Спасибо, бард, — произнес он и исчез в снежном хаосе Каэр Морхена. Мгновение постояв с поводьями в руке, Лютик размышлял, каким образом он мог одновременно почувствовать облегчение и разочарование, когда его назвали бардом Лютиком, а не бардом Геральта. Как оказалось, Койон неплохо разбирался в музыке, и через несколько дней после его прибытия Лютик уже вел с ведьмаком долгие беседы о важности сравнительной историографии в сочинительстве. Весемир периодически вклинивался, когда разговор заходил о мифологии и биологии живых существ, и каким-то удивительным образом все трое после ужина уже направлялись в библиотеку, чтобы просмотреть парочку древних ведьмачьих манускриптов и выявить параллели с монстрами, описанными в одной малоизвестной Каэдвенской балладе, что Лютик когда-то выучил в Оксенфурте. Баллада, судя по всему, была написала после встречи с ведьмаком, о котором Весемир уже когда-то слышал, но описанное чудовище не походило ни на одно, когда-либо встреченное Весемиром или Койоном. — Но опять же, — хмурясь, проговорил старый ведьмак. — Баллада давнишняя, а мутации и адаптации еще сотни лет назад привели родословные древних существ в неразбериху. Эскель и Ламберт пялились на них, будто на сумасшедших, а потом заявили, что останутся в малом зале и упьются вусмерть, дабы отпраздновать завершение работ над восточной стеной. Вместе они провели довольно интересный вечер в библиотеке, пробираясь через пыльные фолианты, и примерно ни на йоту не продвинулись в собственных изысканиях. Сдавшись, Весемир в конце концов откинулся на спинку кресла и объявил, что истории на сегодня достаточно. — Идите присоединитесь к празднованию, — сказал он. — Увидимся утром. Койон рассмеялся. — Они оба, наверняка, уже в говно, — произнес он, глядя с улыбкой на Лютика. — Хочешь увидеть, сколько может выпить ведьмак, бард? Это будет достойно очередной баллады. Весело болтая о ежегодном празднике летнего солнцестояния в Новиграде, о победах и поражениях Вальдо Маркса, они брели по запутанным крепостным коридорам, пока наконец не дошли до малого зала. Лютик толкнул дверь и мгновенно почувствовал, как в его нос ударил резкий запах алкоголя. Поморщившись, он проговорил: — Что это? Впрочем, времени прийти в себя ему не дали. В руках тут же оказался стакан, наполненный чем-то вроде драконьего огня, судя по ощущениям в глотке, и бард решил, что нужно кое-что наверстать. И напился вместе с тремя ведьмаками, что, как выяснилось, закончиться хорошо ну просто не могло. Где-то между первым стаканом того, что Лютик посчитал водкой, и тем моментом, когда Эскель, перевернув бутыль, обнаружил, что она пуста, Койон швырнул собственную рубаху в огонь, Ламберт умудрился сломать скамью, просто сидя на ней, а Лютик сумел уговорить Эскеля позволить заплести ему косички. Волосы были чуть короче, чем хотелось бы — разумеется, короче, чем у Геральта — и бард не преминул высказать свою мысль вслух. Потом, правда, добавил, что Геральт — гребаный идиот, и не заметил бы добродетель, даже если она хватит его по лицу, отчего Койон фыркнул так, что из его носа потекла водка. В какой-то момент Ламберт буквально телом своим разъединил сидевших вместе Лютика и Эскеля, плюхнувшись между ними на скамейку возле камина, и положил руку барду на бедро, не прерывая, впрочем, своего активного спора с Койоном о лучшем способе отвлечения бруксы. Эскель пересел в кресло напротив них, водрузил ноги на уже пустой к тому времени бочонок из-под эля и на удивление трезвым взглядом уставился на барда. Лютик знал, что этот взгляд означал — Ты уверен, бард? — и кивнул, выдавив самую убедительную свою улыбку. Ламберт расхохотался в ответ на какую-то байку Койона и сжал Лютиково бедро. Ощущалось довольно многообещающе. Но даже самая крепкая водка когда-нибудь кончается. Эскель, косички которого к тому времени расплелись, с грустью глянул на очередную пустую бутыль и вздохнул: — Пожалуй, время баиньки, — невнятно проговорил он, тяжело моргая, и поднялся на ноги. Его слегка шатало, и, врезавшись плечом в Лютика, ведьмак выдал какой-то странный звук. — А, черт, Весемир же хотел начать с утра тренировки. Койон хохотнул. — Не беспокойся, — ответил он. — По крайней мере, у тебя будет отговорка на случай поражения. Эскель попытался врезать ему, но координация подвела, и кулак пролетел в паре дюймов от цели. — Я спать, — демонстративно объявил он. — И вам бы тоже не помешало, пока вы не сожгли свои оставшиеся сраные шмотки, Койон. — Дело говорит, — проревел Ламберт, сверкнув желто-золотыми глазами в свете плящущего в камине огня. Койон что-то пробубнил, но последовал за Эскелем, врезавшись по дороге в дверную раму и нелестно отозвавшись о промозглой сырости и холоде каменных коридоров. Последним, что Лютику удалось разглядеть, прежде чем массивная дверь захлопнулась, был Койон, бегом бросившийся в направлении собственных покоев под хохот стоявшего рядом Эскеля. А затем бард остался наедине с Ламбертом у пышущего жаром камина. Ведьмак снова легко сжал его бедро и, склонив голову набок, проговорил: — У меня в комнате есть бутылка бренди. Если хочешь. Лютик улыбнулся так, как тысячу раз улыбался до этого — тепло и легко, улыбкой, которая говорила да, пожалуйста за него. — Звучит неплохо, — он увидел, как такая же улыбка скользнула по губам ведьмака. Комната Ламберта оказалась несколько больше той, что отвели Лютику. Она была уставлена разнообразными трофеями и призами, на стенах висели шкуры, а полы были устланы довольно искусно сотканными коврами. В углу стоял небольшой комод с затейливой резьбой, изображавшей волков, до блеска отполированное дерево блестело в тусклом свете свечей. Ламберт, следуя своему обещанию, выудил из его глубин бутылку бренди и, разлив по стаканам, сразу же опрокинул одну из порций себе в глотку. — Как-то отдали вместе с платой по заказу, — проговорил ведьмак, водя перед лицом Лютика полным стаканом. — Один лорд заимел больше проблем, чем хотел признавать, — ведьмак пожал плечами. — Неплохая хрень. — Позволь мне судить об этом, — отозвался Лютик, приподняв бровь и потянувшись рукой к напитку. Ламберт шлепнул его по пальцам и отодвинул стакан. — Иди сюда, — произнес он низким голосом, и сердце барда забилось чаще. Лютик подошел к ведьмаку, и тот, запрокинув ему голову свободной рукой, приставил к губам стакан, стирая большим пальцем случайно вылившуюся капельку. Лютик обхватил руками запястья Ламберта, придерживая, но не останавливая его. Потому что именно этого бард хотел. Именно это ему было необходимо. Бокал с тихим стуком опустился на деревянную столешницу. Лютик так и не понял, кто первый это начал, но через секунду они уже яростно и жадно целовались, язык Ламберта оказался у барда во рту, а руки ведьмака, большие и крепкие, сжимали его за талию, притягивая ближе. Сделав шаг вперед, ведьмак мягко подтолкнул Лютика в сторону кровати, и тот, будучи сильно пьяным к тому моменту, чуть было не полетел вниз, споткнувшись о собственные ноги. Ламберт со смехом поймал его и снова поцеловал, глубоко и чувственно. Его руки до безобразия приятно ощущались на разгоряченной коже. — Скажи мне, бард, — пробормотал ведьмак куда-то в изгиб его шеи. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? У Лютика внезапно перехватило дыхание, а внутренности скрутило болезненным спазмом. Ламберт замер и отстранился. — Лютик? — желание и опьянение в его голосе померкли на фоне возникшего беспокойства. Бард, избегая встречаться с ним взглядом, проговорил: — Прости, — потому что, да, хорошо, он пьян, и этот желтоглазый ведьмак в его руках так вежливо предлагает взять его, заставить его кричать от удовольствия — но все это чертовски неправильно. — Прости, Ламберт, — повторил он, чувствуя, как собственное сердце часто бьется под ребрами. — Я не могу так поступить. Это нечестно по отношению к тебе. Ламберт слегка ослабил хватку, но не отодвинулся. — Что нечестно по отношению ко мне? — Я хочу не тебя, — с горечью проговорил Лютик, но потом, подумав, перефразировал: — Не то чтобы я не хочу тебя, не пойми меня неправильно. Я был бы сейчас очень рад, если бы ты оттрахал меня до потери чувств — но ты не тот, кого я… — бард запнулся, так и не сумев подобрать слова. Ведьмак на удивление мягко улыбнулся. — Тебе не обязательно любить меня, чтобы провести со мной ночь, — он медленно наклонился, достаточно медленно, чтобы Лютик успел отвернуться, если бы захотел, и поймал его губы своими. — Черт, для нас обоих было бы неплохо подумать о ком-то другом во время секса. Лютик резко поднял на него взор и впервые увидел где-то в глубине глаз ведьмака призрак его разбитого сердца. Ламберт улыбнулся и стер со щеки барда одинокую слезу. — Это Геральт, не так ли? Закрыв глаза, Лютик кивнул. — Я догадывался, — проговорил ведьмак и, кончиками пальцев приподняв подбородок барда, снова мягко поцеловал его. — Я не настаиваю, — прошептал он, едва ощутимо касаясь губами шеи Лютика. — Одно твое слово, и я остановлюсь. Но все, чего я хочу — это чтобы тебе было хорошо, — он хрипло рассмеялся. — И оттрахать твою идеальную задницу так, чтобы ты завтра ходить не смог, но это так, условности. Лютик застонал и откинул голову назад. — Ты уверен? — задыхаясь, спросил он. — Более чем, — пробормотал Ламберт прямо в нежную кожу возле мочки уха. Лютик поднял руку и провел пальцами по коротко остриженным волосам ведьмака. Потом ощутил внезапную потребность полюбопытствовать. — Кто это? Ламберт на секунду замер, выпрямился и вздохнул. — Никто из тех, кого бы ты знал, — в дюйме от губ барда прошептал он. — И другие не знают, так что давай сохраним это в тайне. Лютик поцеловал его. — Разумеется, — ответил он, а затем поцеловал снова, и снова, все теснее вжимаясь в тело Ламберта, слыша, как у того перехватывает дыхание, ощущая, как медленно бьется ведьмачье сердце. — Должен сказать, я весьма заинтересован твоим предложением оттрахать меня так, чтобы я завтра не смог ходить, — произнес он, отстранившись и хватая ртом воздух. — Предупреждаю, я очень выносливый. Ламберт усмехнулся. — Тебя еще никогда не трахал ведьмак, — сказал он. — А что еще важнее, тебя никогда не трахал я. — Обещания, обещания, — промурлыкал Лютик, цепляясь пальцами за его плечо и яростно впиваясь в чужие губы.°°°
Стоило первым рассветным лучам скользнуть по каменным стенам крепости, ведьмаки и Лютик направились к тренировочному полю. Бард чувствовал себя донельзя уставшим, у него было жуткое похмелье, тело болело, а походка, надо признать, и правда стала слегка неловкой. Но ему, по крайней мере, не нужно было скакать по корту, отражая удары соперников под безжалостным взглядом Весемира. Лютик уселся в стороне в обнимку с большой миской каши, время от времени отпуская снисходительные и, безусловно, полезные комментарии. От души посмеявшись над Эскелем, рысцой сбежавшим за угол, чтобы удовлетворить рвотные позывы, бард протянул ведьмаку флягу с водой, чувствуя себя в этот момент, по меньшей мере, святым. Выхватив бутыль из его рук, Эскель прополоскал рот и сплюнул на землю. — Блять, Лютик, — сказал он наконец. — Прими ванну. От тебя несет сексом и Ламбертом, а это — вообще не то, что я бы хотел ощущать. Лютик засунул в рот целую ложку каши и пожал плечами. — И пропустить вот это все? — он кивнул в сторону Койона, который уже второй раз упал прямиком на свой поджарый ведьмачий зад. — Никогда. Я собираюсь написать песню о том, как ведьмаков развезла собственная водка. Это будет моя лучшая композиция. Я не могу просто уйти, потому что ты хочешь, что я принял ванну. Эскель отвесил ему подзатыльник и кинул флягу барду на колени. — Просто скажи, что не в состоянии двигаться с перепою. Лютик ткнул в него пальцем. — А еще потому что тело болит после секса. Эскель застонал. — Не надо мне этого говорить. Лютик потянулся, закутанный по самые уши в свой меховой плащ. — Было много секса, — сказал он, широко улыбаясь. — Я и Ламберт. Всю ночь. Секс. — Я сейчас опять блевану, — пробубнил Эскель и направился обратно к тренировочному полю. Вообще-то, бард не собирался проводить целый день, наблюдая, как ведьмаки избавляются от похмелья. Доев свой завтрак, он отнес на кухню тарелку, прибрал беспорядок и, заметив, что небольшая дровница возле камина почти опустела, направился к одному из складов на улице, чтобы пополнить запасы. Остаток утра он скоротал, разжигая камин в малом зале, убирая опавшие листья в одном из южных двориков, а затем снова вернулся к корту. — Знаешь, — заметил он, когда Койон остановился неподалеку, переводя дыхание. — Мне кажется, вы, ведьмаки, думаете, что я тут кто-то вроде золушки. Койон фыркнул. — Если тебе будет легче, Ламберт думает, что ты привлекательная золушка. Лютик закатил глаза и отправился на кухню в поисках чего-нибудь на обед. Снова заглянув на поле во второй половине дня, он устроился на одной из невысоких стен со своей лютней и небрежно бренчал на струнах, пока ведьмаки оттачивали свое мастерство. Последствия вчерашней ночи давно улетучились, и к бойцам вернулись свойственная им грация и легкость движений, отчего спарринг стал скорее походить на танец в бликах холодного зимнего солнца. Лютик не наблюдал за кем-то одним из них, лишь отстраненно изучал манеры ведения боя, как если бы он глядел на покрытую рябью поверхность озера. Периодически подбирая новые аккорды, бард складывал рифмы для песни, которую сочинял еще раньше, сидя на восточной стене, перекатывал на языке слова о судьбе, прибежище и надежде. Особая глубокая сосредоточенность, в которую Лютик погружался каждый раз во время своего сочинительства, заглушала все постороние звуки, запахи и движения. Он, не отводя глаз, следил за пируэтами ведьмаков, за их сталкивающимися то и дело мечами, но сознанием был где-то далеко: в сосновых лесах, у едва заметного мерцающего озера, у пурпурных гор и до боли ясного, синего неба. Возможно, именно поэтому он не услышал шагов, пока не стало слишком поздно. — Геральт! — тепло воскликнул Койон, и Лютик почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Намертво вцепившись пальцами в гриф тихо скрипнувшей лютни, он едва заметил взволнованный взгляд Эскеля, но внимание барда было направлено совсем не на него. Геральт из чертовой Ривии, высокий, облаченный в свою походную одежду, стоял, перекинув через плечо седельные сумки. На его лице читалась усталость. А за руку он крепко держал маленькую девочку. И совершенно точно не видел Лютика. Поприветствовав Койона и Весемира, Геральт представил им свою спутницу — пепельноволосую девочку с огромными зелеными глазами на бледном, почти белоснежном, лице. На долю секунды Лютик подумал о том, чтобы убежать, но тут взгляд ведьмака переместился к Ламберту и Эскелю, стоявшим неподалеку, а затем золотые глаза блеснули и — да, вот оно. Ошеломленное выражение скользнуло по лицу Геральта. — Какого хера он тут делает? — выплюнул он с такой яростью и горечью в голосе, что последняя тлеющая в груди Лютика надежда в миг погасла, словно свеча на ураганном ветру. Он услышал, как Эскель огрызнулся и что-то невнятно проговорил, но бард не стал вслушиваться. Он поднялся на ноги, медленно и аккуратно, двигаясь, будто во сне, и перекинул ремень лютни через плечо. Пересекая тренировочное поле, он на мгновение успокаивающе сжал запястье Эскеля, и, не смотря на Геральта, не смотря на Геральта, подошел к девочке и опустился перед ней на колено. — Принцесса Цирилла, — тихо и мягко обратился он к ней, разглядывая грязные светлые волосы и затравленное выражение на детском личике. — Вы помните меня? Девочка несколько мгновений изучала его взглядом, устало морща лоб, затем узнавание вспыхнуло в ее глазах. — Ты пел при дворе моей бабушки, — проговорила она, потянувшись к струнам лютни. — Тебя зовут Лютик. — Верно, — ответил бард и протянул ей руку. — Рад снова видеть тебя, принцесса. Ты, должно быть, проголодалась с дороги. Еда здесь не рассчитана на королевских особ, но вполне сытная. Хочешь пойти со мной и поесть? Принцесса еще несколько секунд молча рассматривала его, затем вложила свою ручку в его ладонь и кивнула. — Зови меня Цири, — заявила она голосом, в котором все еще угадывались ее цинтрийские регалии. — Цири, — повторил Лютик и почтительно кивнул. Руки не тряслись, в ушах не шумело, а голос был ровным и мягким. — Я рад, что ты здесь, Цири. А теперь расскажи мне, что бы ты хотела поесть? Краем глаза бард заметил, как Эскель схватил Геральта за руку и утащил в сторону, как между ними завязался тихий сердитый разговор, но прислушиваться не стал. Цири глядела на него своими большими зелеными глазами и лепетала что-то о грушах, фигах и медовых пирожных, о томленом в яблоках поросенке, о запеченной треске — и в ее детском голосе было столько ностальгии, что сердце от тоски разрывалось на части. — Что ж, не знаю ничего о медовых пирожных, — произнес Лютик, улыбаясь. — Пекарь из меня так себе. Но знаю, что где-то на кухне была целая банка сушеных фиг, которую нам просто необходимо открыть раньше ведьмаков. Как считаешь? Цири счастливо улыбнулась ему и кивнула. И Лютик вдруг понял, что позволил бы Геральту разбить его сердце еще тысячу раз, лишь бы снова увидеть эту улыбку. — Пойдем, — сказал он и сжал маленькую ручку. — Стащим парочку фиг.
