По-другому | The Path Not Taken

— Раньше тебя не беспокоило, что я трахаюсь с другими, — сказал Лютик. Что ж, вступление вышло не очень-то деликатным, но, кажется, сработало. Геральт подался вперед и оперся локтями о холодную столешницу. — Это не потому что ты трахался с Ламбертом, — ответил ведьмак, прищурившись. — Это потому что ты трахался с Ламбертом. Лютик поднял бровь. — То есть, все было бы нормально, если бы я переспал с Эскелем? — беспечно спросил он, старательно переводя диалог в шутливое русло, потому как в последний раз, когда все стало слишком серьезно, Геральт сломал кое-чей нос. Ведьмак плотно сжал губы. — Было бы хуже. Лютик почувствовал, как его желудок перевернулся, стоило разуму подкинуть воспоминание о безумном, болезненном выражении в глазах Геральта вчера вечером. — Если что, — бард поерзал на скамейке, — я не хочу трахаться с Эскелем. Я вообще не особо горю желанием трахаться с каким-либо другим ведьмаком, включая Ламберта, — на мгновение он замолчал, осознавая, в чем только что признался. — Я хочу трахаться с тобой, Геральт, но все это так… сложно. — Я тоже хочу, — задушенно произнес Геральт. Лютик вздрогнул и заставил себя сделать вдох. — Ладно, — сказал он, избегая встречаться с ведьмаком взглядом, и принялся тереть лицо, пытаясь не обращать внимания на дрожь в руках. — Черт. Хорошо. С минуту они сидели молча. На удивление, прервал тишину в этот раз именно Геральт. — Я облажался, — коротко проговорил он, настолько знакомо-прямолинейно, что у Лютика снова потеплело в груди, и бард немного расслабился. — После охоты на дракона. Йен меня разозлила, а еще Борх и все это… Предназначение. Ты был легкой мишенью. Бард ковырял ногтем невидимую дырку в столе. — Кстати о моей обожаемой фиалковоглазой грозной чародейке, — произнес он и замолчал. Геральт вновь сжал губы в тонкую линию и впервые отвел глаза. — Слышал про Содден? Лютик моргнул. Вопрос был неожиданным, но учитывая все те байки, что он слышал о произошедшем на Битве за Содден, бард догадывался, к чему клонит ведьмак. — Слышал, — подтвердил он. — Сражение армии Нильфгаарда с разрозненной кучкой чародеев, да? — Геральт кивнул. — Йен была там, — сказал ведьмак. — Она пострадала. Сильно. — Она жива? — Лютик был порядком удивлен тем, что у него еще оставались силы волноваться о судьбе черноволосой бестии. — Жива, — ответил Геральт. — Восстанавливается. Мы провели с ней какое-то время. Я и Цири. В маленьком домике, что она спрятала в лесу, — уголок его губ приподнялся в едва заметной улыбке. — Было мирно и очень по-деревенски. Тебе бы понравилось, — он замолчал, разглядывая настенную резьбу. — Мы поговорили, — продолжил ведьмак. — Она была… не так зла. И полюбила Цири. Лютик вдохнул, пытаясь морально подготовиться к тому, что через секунду его сердце вновь будет плавать в собственной крови. — Так вы снова вместе? Геральт покачал головой. — Нет, — сказал он, и Лютик мог поклясться, что дрожащие ноздри и опавшие плечи буквально кричали о боли, которую ведьмак при этом испытывал. — Мы пришли к соглашению… что это была плохая идея. Что мы плохие любовники, но, может, станем хорошими друзьями, — он снова замолчал и, наконец, поднял глаза на барда. — Она хочет быть частью жизни Цири, — проговорил он почти нервным голосом. — Мы планировали, что Цири проведет зиму здесь, обучится самозащите, а потом приедет к Йен, чтобы освоить законы магии. Брови Лютика взмыли куда-то на лоб. — Принцесса — ведьмачка — чародейка? — спросил он, ощутив, как пальцы закололо в желании схватиться за лютню. — Вот это будет песня. Геральт странно покосился на него. — Ты захочешь об этом спеть? — осторожно спросил он. Лютик фыркнул. — Ты хоть что-нибудь обо мне знаешь, чтобы думать, что я не захочу об этом спеть? — произнес он и сразу же осознал, в чем именно заключался вопрос ведьмака. — Геральт, — выпалил он. — Просто уточняю. На самом деле ты спрашиваешь, не захочу ли я снова стать частью твоей жизни — твоей и Цири? И, судя по всему, Йеннифэр? Ведьмак кивнул, не проронив ни слова. — Разумеется, я хочу, — воскликнул бард прежде, чем успел подумать. — Если ты этого хочешь. — Хочу, — ответил Геральт, поиграв желваками. — Я скучал по тебе. — Черт возьми, Геральт, — хрипло проговорил Лютик. — Ты знаешь, как заставить мои колени дрожать, ты в курсе? Ведьмак едва заметно улыбнулся. — Вчера, — начал он, затем остановился и шумно выдохнул. — Я не ожидал увидеть тебя здесь, — наконец произнес он после нескольких секунд тишины. — Я не хотел, чтобы ты был здесь. Лютик коротко хохотнул. — Вот спасибо. Геральт нахмурился и покачал головой. — Не в этом смысле, — устало проговорил он. — Я рассчитывал, что ты в Оксенфурте или, может быть, в Новиграде. Где-то, где безопасно, где-то далеко от войны. Я хотел, чтобы ты был в безопасности, — невозможно было оставаться равнодушным, слыша подлинный, ничем не прикрытый страх, кислотой пропитавший слова ведьмака. — Ты здесь не в безопасности, — тем временем продолжал Геральт. — Ты не в безопасности, пока ты со мной. Лютик фыркнул. — Кажется, мы уже пришли к выводу, что самое безопасное место для меня сейчас — рядом с ведьмаком, — насмешливо отозвался он. — Мне повезло, что я встретил Эскеля. Во взгляде Геральта не было ни толики ревности или вчерашнего ночного безумия. — На нем твой запах, — сказал он. — На всех, вообще-то, но больше всего на нем. — Это плохо? Ведьмак не ответил. В памяти Лютика всплыли слова, сказанные предыдущей ночью. — Потому что я должен быть только твоим, — повторил он то, что вчера ядом сорвалось с чужих губ. При свете дня это звучало… мягче. — Ты же знаешь, что я и так, Геральт. Твой. — Я не знал, — проговорил ведьмак. — Я не догадывался. Я думал… — он запнулся. — Я думал, что потерял тебя, — наконец сказал он. — Я думал, ты двинулся дальше. Думал, я облажался. — Ты полагал, что я нашел тебе замену, — тихо произнес Лютик. — Ты так и сказал тогда, что я заменил тебя Эскелем. Слова клещами сдавливали гортань, не позволяя больше ни единому звуку сорваться с искусанных, сухих губ. Говорить дальше было слишком больно. Но бард понимал, как тяжело Геральту терять людей, знал, как тому плохо, когда его бросают. И, должно быть, в сто раз больнее было оказаться брошенным ради своего брата, ради одного из тех немногих, кому он мог доверять. Поэтому Лютик собрался с мыслями и продолжил: — И затем ты почуял на мне запах Ламберта. А это — замена другого рода. Геральт уронил голову на руки. — Я не особо верно повел себя. Лютик тихо рассмеялся. — Это точно, — он склонил голову на бок, разглядывая ведьмака. — Но вы, кажется, уже все уладили. Геральт кивнул. — Все в порядке. — Ты… поговорил с ним? — спросил Лютик. — Или вы пошли привычным ведьмачьим путем, и ты просто позволил ему тебе вмазать? Геральт приподнял уголок губ. — Очень смешно. — Тоже так думаю, — лукаво отозвался бард. На минуту между ними воцарилась тишина. — Мне не следовало целовать тебя так, — сказал в конце концов Геральт, скривившись в гримасе отвращения. — Я не дал тебе выбор. Я просто… не мог остановиться. — Ты остановился, когда я попросил, — возразил Лютик, затем поерзал на месте и несмело улыбнулся. — И в других обстоятельствах — просто, чтобы ты знал, на будущее — я был бы всеми руками за то, чтобы ты так меня целовал. Геральт пристально разглядывал его, ничего не отвечая. — На будущее, — эхом повторил он некоторое время спустя. Сердце Лютика забилось чаще. — Я имею в виду, если мне нельзя спать с твоими братьями, — торопливо проговорил бард, — то, я подумал, ты мог бы предложить мне что-нибудь взамен. — Я могу предложить тебе всё, — настолько неожиданно произнес Геральт, что Лютик в прямом смысле слова забыл, как дышать. Они уставились друг на друга. Над их головами простиралось бледно-голубое небо. Где-то далеко в бескрайней синеве кружил одинокий ястреб. — Как давно? — подал голос ведьмак. И Лютик понял. Он пожал плечами, откинулся назад, сложив руки на коленях. — Я хотел тебя с того момента, как впервые увидел, — сказал он. Геральт криво улыбнулся, и от восторга что-то теплое затрепетало у Лютика в животе. Улыбнувшись в ответ, а затем и вовсе рассмеявшись, он продолжил: — О, и гляди-ка, — порывшись в складках собственного плаща, бард вытащил из кармана брюк припрятанный ранее кусок хлеба. — У меня снова в штанах батон! — Разорвав краюху хлеба напополам, он передал Геральту половину и вонзил зубы во вторую. — Но если мы говорим о чем-то большем, нежели просто секс, — прямо сказал он с набитым ртом, — думаю, это случилось после того, как я увидел, как тот мальчуган в Посаде передал тебе мешок золотых за убийство загадочной бестии, а ты просто отдал монеты Филавандрелю, даже не задумываясь. Геральт застыл с полным ртом хлеба. — Это был день, когда мы познакомились. Лютик улыбнулся. — Я знаю, я же был там, — смеясь, произнес он. Потом пожал плечами. — В свою защиту скажу, что я, в принципе, легко влюбляюсь. Но дело в том, что я обычно могу так же быстро и разлюбить. Правда, не в этот раз, — он замолчал, задумчиво пережевывая булку. — Ты? — Довольно долго, — сказал Геральт. Лютик фыркнул. — И это все? — пораженно глядя на него, спросил бард. — «Довольно долго»? Я понимаю, что ты не особо разговорчивый и предпочитаешь односложные предложения, Геральт, но все же. — «Долго» — это два слога. Лютик даже закашлялся. — Геральт. На лице ведьмака промелькнуло что-то похожее на веселье, но так же быстро бесследно исчезло. — Я не мог позволить себе чувствовать что-то подобное, — сказал он. — Это опасно. Для тебя, — тут он запнулся и запихнул в рот остатки еды. — Люди не любят ведьмаков, Лютик. И они не любят любовников ведьмаков. Так что, я… игнорировал это. Как мог. Бард предпочел не заострять внимание на том, как взбудоражило его душу словосочетание «любовники ведьмаков». — Бардов ведьмаков они тоже не особо жалуют, как выяснилось, — заметил он. — Хрен знает, что бы случилось, если бы Эскель не пришел на помощь. Вряд ли что-то хорошее. Геральт мгновенно помрачнел. — Это должен был быть я. — Да, должен был быть, — честно ответил Лютик, потому что, ну, это ведь правда, так? — Но я наткнулся на Эскеля, раненого и умирающего в руинах фермерской постройки, а он наткнулся на меня, накачанного каким-то дерьмом и похищаемого — в итоге-то мы оба здесь, живы и здоровы, в Каэр Морхене, — бард сделал глубокий вдох, не решаясь отвести глаз от ведьмака. — И что теперь? Ноздри Геральта едва заметно вздрогнули. — Чего бы ты хотел? Вот он — вопрос. — Тебя, — ответил Лютик, почесав затылок. — Но не думаю, что лучшим выходом было бы сейчас завалиться в постель, не так ли? — бард слегка скривился. — Ты же разбил мне сердце. И я хочу тебя, знаешь, хочу все твое ведьмачье существо в примерно каждой комнате этой громадной крепости, правда — но мне нужно немного времени. Геральт кивнул. — Как пожелаешь. Бард не двинулся с места. — Я люблю тебя, — проговорил он, стараясь не думать о том, как слова шипами впиваются в онемевший язык. Геральт шумно выдохнул. — Я люблю тебя, — ответил он, будто впервые признаваясь в этом самому себе, будто впервые извиняясь перед собой. Лютик улыбнулся. — Что же, это мы выяснили, — радостно произнес он. — Тебе, вероятно, следует вернуться и проконтролировать, что Ламберт не сломал в милой цинтрийской принцессе больше, чем ты смог сломать сам, — бард поднялся на ноги, легким движением смахнул с пальто крошки и увидел, как Геральт сделал то же самое по другую сторону стола. — Покажешь мне, как пройти к восточной стене? Я нуждаюсь в ежедневной дозе вдохновения. Губы Геральта лишь слегка изогнулись, выдавая уже знакомую, едва заметную ухмылку. — Иди прямо по коридору, — указал он. — Дойдешь до развилки, поверни направо. И выйдешь к конюшням. — Оттуда я знаю дорогу, — кивнул бард. На секунду замешкавшись, он обогнул стол и, пока не успел передумать, взял лицо ведьмака в ладони и поцеловал его — коротко, мимолетно, едва касаясь чужих губ своими. Если честно, это был не лучший его поцелуй. Он Ламберта целовал куда чувственнее. Но Геральт выглядел так, будто к нему явились все боги разом. — Ладно, — подытожил Лютик, пытаясь совладать с бьющимся в груди сердцем и придать своему виду хоть немного спокойствия и расслабленности, свойственных всемирно известному барду, который ни в коей мере не сохнет ни по какому там ведьмаку. — Увидимся позже, Геральт. И торопливо зашагав по указанному коридору с высоко поднятой головой, бард поспешил скрыться из виду. Он быстро добрался до восточной стены, залез по скользким ступеням наверх и уселся на свое обычное место, свесив ноги над пропастью и наслаждаясь великолепием природы Континента — именно на этом краю света изобилующей долинами, реками и озерами — наслаждаясь безоблачным зимним небом, миром во всей его красе, жизнью — простой и удивительной. И улыбка его в тот момент была столь яркой и чистой, что само солнце стыдилось соревноваться с ней.

°°°

Ужин был полон смеха и алкоголя. Стол скрипел под весом туши огромного борова, которого Весемир половину дня жарил на вертеле над маленьким кухонным очагом. Это было торжество, подумал Лютик, празднование того, что все они живы, что они выдержали еще один чудовищный год — никто, разумеется, эту тему не поднимал, и бард тоже решил придержать язык за зубами. Цири сидела рядом с ним с растрепанными волосами — которые крайне нуждались в расческе, пока не превратились в один большой нераспутываемый колтун — и в деталях пересказывала прошедший день. Она болтала про тренировку, про меч, про экскурсию в оружейную, которую провел ей Ламберт — Лютик решил, что обязательно в красках объяснит идиотам-ведьмакам, какие развлечения полагаются цинтрийским принцессам. Но ее глаза так задорно горели, что бард не мог не улыбаться. Свинина оказалась потрясающей на вкус, эль — холодным, а небольшие настенные масляные светильники заставляли тени плясать по малому залу. Уставшая после длинного, холодного и насыщенного дня, Цири начала клевать носом и положила пепельноволосую голову барду на плечо. Никто больше этого, казалось, не заметил, внимание ведьмаков было поглощено спором, завязавшимся между Ламбертом и Койоном. Приобняв девочку за плечи и убрав спадающую на глаза челку, Лютик прошептал: — Эй, Цири, ты хочешь спать? Она кивнула, зарываясь своей маленькой ручкой в складки его шерстяного рукава. — Тебе нужно совсем немного проснуться, — промурлыкал бард ей на ухо, бережно поглаживая девочку по волосам. Та затрясла головой и сильнее прижалась к нему. Лютик усмехнулся и чмокнул Цири в светлую макушку. — Я не знаю, где твоя комната, солнце, ты должна показать мне. — Я ее отведу, — тихо проговорил Геральт. Склонившись над скамейкой и подхватив Цири под колени, он поднял девочку на руки. Та вяло запротестовала, но, поерзав, снова затихла, удобно устроившись на плече ведьмака. Геральт мягко улыбнулся барду: — Доброй ночи, Лютик. Лютик почувствовал, как в груди мгновенно стало тепло-тепло. — Ночи, — ответил он, едва улыбнувшись, и проводил взглядом ведьмака, уносящего спящую девочку на руках. Они были знакомы очень давно, бард знал, что Геральт — не тот монстр, каким его все считают. Но он никогда не видел, чтобы ведьмак был настолько нежен. И никогда не думал, что возможно влюбиться еще сильнее. Ламберт, сидящий за столом напротив него, фыркнул и произнес: — Блять, Лютик, ты, и впрямь, свихнулся на нем, да? Бард запустил в него жирным хрящиком и попал ведьмаку в бровь, чему, к слову, был несказанно рад, и совсем не скрывал своего торжества, наблюдая, как Ламберт утирает жирные капли с века. — А ну прекратите, оба, — прорычал Весемир и вздохнул. — И я еще надеялся, что утонченный бард-аристократ привнесет хоть немного нравственности в эти стены. — Не у того барда ты нравственность ищешь, Весемир, — отозвался Эскель. Лютик пнул его под столом. — Я очень нравственен, спасибо большое! — Ты трахался с Ламбертом, — сказал Койон и расхохотался. — Не особо нравственно! — Эй! — запротестовал Ламберт. — Минутное помешательство, — лукаво ответил Лютик. Эскель заржал, а Ламберт глянул на барда и наклонился над столом, попав локтем прямиком в пустую тарелку Геральта: — Ты не особо жаловался, когда мой член был в твоей… — Ламберт! — процедил Весемир. Ламберт покраснел, и Койон буквально загоготал во всю глотку, не в силах больше сдерживаться. Один за другим ведьмаки наконец разбрелись по комнатам, оставив Лютика и Эскеля убирать последствия посиделок. Вдвоем они отнесли на кухню посуду, которую ведьмак вызвался помыть сам, в то время как Лютик лениво орудовал метлой, разгребая обычный послеобеденный беспорядок — крошки, разбросанные куски пищи, разлитый эль. Когда они управились, было уже довольно поздно, но в малом зале не осталось ни единого напоминания об ужине. Опустившись в кресло возле потрескивающего в камине огня и протянув Лютику очередную кружку, Эскель спросил: — Итак? Как прошел ваш… разговор? — ведьмак усмехнулся, прихлебнув уже теплый эль. — Геральт даже никому не врезал сегодня, а это, к слову, уже прогресс. К тому же, не надейся, что я не заметил, как ты практически растаял, когда он забирал девочку. Лютик вздохнул. — Разговор прошел хорошо, — кивнул он. — Удивительно… многословно? Я имею в виду, мы прям говорили? Словами? — Чудеса случаются, — с издевкой отозвался Эскель. Лютик рассмеялся. — Думаю, мы во всем разобрались, — сказал он. — Обсудили пару вещей. Ведьмак кивнул. — Мне стоит сделать ему подножку во время тренировки? Столкнуть его в колодец? Оставить кучу дерьма Львида у него на кровати? Лютик закатил глаза. — Тебе не нужно постоянно защищать мое целомудрие, Эскель. — Ну, как показывает вся эта ситуация с Ламбертом, ты, очевидно, сам с этим не справляешься, — заметил тот и склонил голову. — Что, собираешься и Геральту позволить покуситься на твою честь? — Эскель. Ведьмак поднял бровь. — Так собираешься? Лютик покосился на него. — Ты четко дал понять, что не хочешь знать абсолютно ничего из того, что произошло с Ламбертом, — проговорил бард. — Так почему спрашиваешь о… об этом? Эскель вздохнул и отвел глаза. Некоторое время он сидел молча, затем, наконец, ответил: — Я не хочу знать, собираешься ли ты с ним трахаться. Я хочу знать, собираешься ли ты остаться с ним. Что-то на мгновение сжалось у него внутри. Лютик судорожно сглотнул. — Он спросил, хочу ли я стать частью его жизни, — тихо произнес он, поглаживая пальцем полупустую кружку. — А ты хочешь? — Очевидно, хочу, — отозвался бард и улыбнулся, впрочем, немного грустно. — Но как заставить его снова не вести себя как задница… — он помолчал. — Я люблю его, и, судя по всему — поразительно — он чувствует то же самое, но… — бард снова запнулся. — Ты ему доверяешь? — тихо спросил Эскель. Лютик вздохнул. — Хороший вопрос. Эскель хмыкнул и проговорил: — Ну, спешить вам некуда. Скоро ляжет снег, и вы оба будете заперты здесь до тех пор, пока он не стает. То есть, на пару месяцев. До черта времени. Лютик внезапно вспомнил весь прошедший год — одинокий, тихий и печальный. — Наверное, — пробормотал он. — Или, — продолжил ведьмак, внимательно глядя на него, — ты можешь просто решить, что пошло оно все нахер, и кинуться в омут с головой. Бард тихо рассмеялся. — Уверен, где-то есть золотая середина. Эскель пожал плечами и сделал глоток эля. — Ты не пахнешь страхом, — через минуту произнес он. — Когда он приехал, когда он нагрубил тебе, от тебя несло… боги, Лютик, от тебя несло паникой. Я подумал, что ты отключишься прямо там. Было как тогда, когда тебя чуть не похитили Нильфгаардцы — отвратительно, — ведьмак покачал головой и удобнее устроился в мягком кресле. — Прошлой ночью было не особо лучше, когда ты бежал сюда за Геральтом. Так много страха, Лютик, черт возьми. Совсем не то, что хочется ощущать от своего друга, вообще не то. А сейчас ты пахнешь… собой. Куда лучше. — Не Ламбертом? Эскель фыркнул. — Слава богам, больше нет, — он поморщился. — Когда прыгнешь в койку к Геральту, пожалуйста прими ванну перед тем, как показаться мне на глаза. Я клянусь, я не смогу снова это вынести. Всего на секунду Лютик подумал о Геральте, о его губах на своих, о его ярких, мерцающих в полумраке глазах, о тепле его крепкого, мускулистого тела. О всех тех холодных ночах, что они провели вместе, в обнимку лежа под одеялами, разделяя на двоих и тепло, и дыхание. Он подумал о шрамах на его груди, о капельках влаги, оседающих на его бледной коже в жаркой бане. — Перестань, — застонал Эскель, прижимая ладонь к глазам. Лютик рассмеялся и поднялся на ноги. — Я иду в постель, — известил он и поставил кружку на край стола. — Надо кое о чем... позаботиться. — Что за хрень, Лютик! — Шучу! — тот снова захохотал и поиграл бровями. — Может быть. — Иди нахуй, бард, — проворчал Эскель. — Об этом стоит сначала поговорить с Геральтом, — беспечно отозвался тот. Губы ведьмака тронула неожиданно теплая улыбка. — Я так рад видеть тебя счастливым, Лютик, — сказал он. — Счастье тебе идет гораздо больше, чем разбитое сердце. — Оно и ощущается куда лучше, — ответил бард, чувствуя, как приятно становится на душе. Он широко улыбнулся и проговорил: — До завтра, Эскель. — Доброй ночи, — ответил тот, глубже утопая в кресле. Лютик направился в свою комнату, тихо ступая по молчаливым коридорам крепости. Свернувшись под горой одеял, он закрыл глаза и заснул. Перед его внутренним взором стоял Геральт посреди маленького дворика, белые волосы развевались на ветру, едва задевая тянущиеся кверху ветви летнего винограда.

°°°

Дни в Каэр Морхене быстро превратились в рутину. По утрам ведьмаки упражнялись, танцуя друг вокруг друга с такой ловкостью и проворностью, о которой Лютик мог только мечтать. В промежутке между собственными спаррингами, они умудрялись показывать несколько базовых приемов и Цири, которая на корте, казалось, чувствовала себя как рыба в воде. Девочка бегала по лесным тропам и прыгала по различным приспособлениям со все возрастающей уверенностью, связав свои пепельные волосы в тугой пучок, который Лютику приходилось распутывать каждый вечер. Послеполуденные часы были более спокойными и тихими, менее загруженными, так что, покончив с хозяйственными делами, бард проводил почти половину дня, сидя на восточной стене, или в библиотеке, или в банной постройке. Иногда к нему присоединялся Геральт, и они разговаривали. Было легко и комфортно, так же, как было всегда в те прошедшие годы — но теперь в их совместном времяпрепровождении появился скрытый смысл, интимность, заставляющая сердце Лютика биться чаще. Геральт прикасался к нему. Невесомо и исключительно с его разрешения он клал руку на поясницу барда, прикасался ногой к его ноге под столом, а однажды откинул с его глаз спадающие на них волосы — так нежно и аккуратно, что у Лютика перехватило дыхание. Они ни разу не целовались, покинув тот внутренний дворик с потертой настенной резьбой. Однажды утром Лютик чистил денник Плотвы, мирно разглагольствуя о количестве и качестве ее навоза, то и дело подкармливая кобылу яблочными дольками, пока не видели другие лошади. Что, в целом, было довольно абсурдно — они ведь лошади — но бард чувствовал вину за то, что не оказывает Львиду такого же внимания. — Ты же сохранишь наш секрет, девочка? — пробормотал он, поглаживая мягкий нос Плотвы и тихо захихикал, когда та ткнулась мордой ему в плечо. — Ты ведь хранила их годами. — Ты что, рассказывал Плотве свои секреты? Лютик не слышал, как подошел Геральт. В руках ведьмак держал тюк сена, на его губах играла едва заметная улыбка. Не сводя глаз с барда, ведьмак бросил ношу на пол денника и выпрямился. — Ты все время с ней болтаешь, — безэмоционально проговорил Лютик. — Почему мне нельзя? Геральт погладил гриву кобылы и осторожно почесал за рыжими ушами. — И что за тайны ты ей поведал? — спросил он с явным интересом. Лютик ухмыльнулся. — В основном про то, как я однажды увидел твою задницу, пока ты мылся в реке, и никак не мог потом избавиться во сне от этого чудного образа, — сказал он, задумчиво потирая подбородок. — Или о том, как твои глаза блестят в лучах заката и буквально сводят меня с ума. Как я смотрю на твои руки, когда ты точишь мечи, и сгораю от желания, чтобы эти руки делали что-нибудь… другое, — он пожал плечами и невинно улыбнулся. — Что-то такое. Геральт смотрел на него темным, тяжелым взглядом. — Лютик, — произнес он, затем на секунду замолчал и вытянул руку, аккуратно коснувшись кончиками пальцев щеки барда. — Могу я поцеловать тебя? Лютик даже на мгновение запаниковал. — Что, прямо перед Плотвой? — спросил он, притворно возмутившись. Геральт засмеялся, удивительно легко, и, взяв барда за руку, утянул его от кобылы в соседний пустой денник. Здесь их не было видно с улицы, в волосах ведьмака запуталась веточка сена, а лютиковы сапоги совершенно не поэтично являли следы его недавнего занятия. — Лучше? — мягко спросил Геральт. — Если ты прямо сейчас меня не поцелуешь, — дрожащим голосом выдавил Лютик, — Клянусь, я… Договорить он не успел, потому что ведьмак поцеловал его. Целовал долго и изучающее, обхватив руками лицо Лютика, поглаживая его шею шершавыми подушечками пальцев. Бард растворился в ощущениях, выдохнул куда-то в чужие губы, когда Геральт прижал его спиной к деревянной стене конюшни своим телом — таким твердым и таким сильным. Черт, Лютик подумал, что так и умереть — не грех. Прервав поцелуй, Геральт прислонился своим лбом к его. — Все хорошо? — обеспокоенно спросил ведьмак. Лютик внезапно осознал, что по его щекам текут слезы. — Я в порядке, — прошептал он, зарываясь пальцами в белые волосы. — Все не просто хорошо. Все замечательно. Геральт улыбнулся и снова поцеловал его, так же интимно, так же нежно, так же превосходно. — Тебе стоит закончить с конюшнями, — прошептал он через некоторое время. — А тебе стоит пойти убедиться, что Койон не позволил Цири свернуть шею на одном из ваших пыточных приспособлений, — в тон ему отозвался Лютик. Никто из них не двигался еще долгое время. Улыбку с лица бард так и не смог стереть до самого полудня. Незадолго перед обедом в конюшню заявился Ламберт и, сунув своей кобыле кусок сахара, подозрительно покосился на Лютика. — Чего лыбишься? — спросил он, распутывая ловкими пальцами гриву лошади. Затем хитро улыбнулся. — Геральт заходил, не так ли? Лютик покраснел. — Заходил. Ламберт сложил руки на груди и прислонился спиной к деннику, в котором дремал Львид. — Вы целовались, — констатировал он. — Все идет хорошо, я правильно понимаю? Бард молча уставился на него. — Хочешь, дам ему пару советов? — протянул ведьмак с жеманной улыбкой. — Подбодрю его рассказом о том, как тебе нравится быть хорошенько оттраханным? — Ламберт. — Или, может, о том, как тебе нравится, когда тянут за волосы? — задумчиво продолжал тот. — Или о том, что ты совсем не против небольшой грубости? — Ты же понимаешь, что я прямо сейчас держу в руках полную лопату дерьма? — осведомился Лютик. — И я кину его тебе в морду. — Или о том, какие грязные звуки ты издавал, стоило мне лишь согнуть пальцы вот так… Лютик и правда кинул в Ламберта целую лопату навоза. Большая его часть разлетелась по полу, но более чем достаточно попало на штаны ведьмака, отчего тот зашипел: — Что за херня, Лютик? — Я предупреждал. Ламберт сверлил его взглядом. — А ну, иди сюда, — процедил он и решительно двинулся на Лютика, до которого в этот момент дошло, что он закидал ведьмака дерьмом, и который тут же принялся удирать. Он успел добежать до маленького дворика, находившегося за конюшней, когда Ламберт схватил его за талию и повалил на землю. Прижав барда коленом к камням и удерживая его руки своими, ведьмак фыркнул и игриво приподнял бровь: — Как знакомо. — Отвали, идиот, — захохотал Лютик. — Будешь еще бросаться в меня дерьмом? — Только если ты снова будешь вести себя как задница. — Справедливо, — согласился Ламберт и отпустил его. Подняв их обоих на ноги, он бесцеремонно оттолкнул Лютика от себя, а затем одарил его поразительно искренней улыбкой. — Я рад за тебя, — тише произнес он. — Честно, — а затем, просто потому что он Ламберт, продолжил: — Но я был бы просто счастлив, дать Геральту пару советов. Ему будет трудно побить ту планку, что я установил, а мне бы не хотелось, чтобы ты разочаровался. — В конюшне еще очень много говна, Ламберт, — ровно проговорил Лютик, стараясь не улыбаться. Тот пожал плечами. — Пеняй на себя, — отозвался он и ушел. В тот же день Лютик поплотнее закутался в плащ, взял лютню и направился к восточной стене. С каждым днем становилось все холоднее, небо уже который день было затянуто тяжелыми снежными тучами, но в сердце барда горела энергия, и он не хотел растрачивать ее впустую. Стряхнув снег с каменного выступа, он сел на свое привычное место и сделал глубокий вдох, прежде чем его пальцы начали танцевать по струнам. В течение нескольких недель он работал, редактируя слова, меняя аккорды, экспериментируя с тональностью. И теперь Лютику казалось, что у него наконец–то начало получаться — поэтому он пел, пел окружающим его скалам, пел крепостным стенам, пел тяжелому падающему снегу. Это была баллада об истории и памяти, о потерях и горе, но она также повествовала и о настоящем, о Каэр Морхене в том его состоянии, которое он пронес сквозь века, обдуваемый ледяными горными ветрами. Камень и дерево, мечи и лошади, еда на кухнях и дым в каминах — все, абсолютно все, что этот замок подарил Лютику. Безопасность и дружбу. Это была песня о людях, которые вдохнули жизнь в многовековые каменные лабиринты, о ведьмаках, об их силе, об их печалях — таких, что порой петь становилось больно — но то была приятная боль. Лютик пел горам, перекатывая рифмы на языке, и наблюдал, как снег падает все тяжелее, и тяжелее, и тяжелее. И вдруг вспомнил, что сидит на высоченной скользкой каменной стене со своей бесценной эльфийской лютней, которая с каждой секундой все больше покрывается снегом. Вскрикнув, бард накрыл инструмент плащом и поспешил по ступеням вниз.

°°°

Снег шел еще четыре дня. Ведьмаки тренировались ничуть не меньше, чем раньше, поскольку, по словам Весемира, должны были быть готовы драться в любую погоду. Поначалу и Цири была с ними, но стоило ее зубам застучать, а губам посинеть от холода, как Геральт тут же сграбастал девочку на руки и отнес в замок. Лютик как раз в этот момент разводил огонь в малом зале и, завидев Геральта с ребенком на руках, уселся вместе с принцессой перед камином и приобнял ее. — Цири, ты в порядке? — нахмурившись, спросил он. — Все хорошо, — Цири протестовала. Пыталась, по крайней мере, но вялость в ее голосе выдавала девочку с потрохами. Лютик взглянул на Геральта. — На кухне есть горячая вода, — сказал он. — Принесу ей что-нибудь попить, поможет согреться. Геральт кивнул, выглядя при этом крайне взволнованно. Шустро добежав до кухни, бард наполнил кружку теплой водой и принес ее обратно вместе с куском сыра и ветчины. Сунув кружку в едва дрожащие, до жути холодные ручки Цири, он подул на воду, чуть остужая ее, чтобы девочка могла спокойно пить. Затем убедился, что она съела весь сыр с ветчиной, и, заправив за ухо пепельную прядь волос, взял ее руки в свои и спросил: — Лучше? Цири кивнула. — Простите, — прошептала она. Лютик нахмурился. — За что? Та повернулась и покосилась на Геральта. — Я не смогла остаться с вами, — пробормотала она до ужаса виноватым голосом. — Ты и Койон… кинжал… было так холодно, я не смогла… Геральт прижал ее к себе и тихо проговорил: — Тебе не за что извиняться, Цири. Не за что. — Но… — Нет, — сказал ведьмак. — Ты человек, Цири. Ты не можешь так же справляться с холодом, как мы, у тебя нет нашей выносливости. Ты должна познавать свои лимиты, не наши лимиты, Цири. И тебе нужно расширять их — но не настолько, чтобы навредить себе, — он замолчал, глядя девочке в глаза. — Ты понимаешь? — Понимаю, — Цири мигом повеселела. Лютик смотрел на них — на принцессу и ведьмака, сидящих перед потрескивающим огнем в Каэр Морхене, в одежде, на которой еще блестел тающий снег и маленькими капельками падал на каменный пол. Он смотрел на них и внезапно осознал, что именно так хотел бы провести остаток своей жизни. С ними, несмотря ни на что.

°°°

Когда ужин подошел к концу, Лютик положил руку Геральту на запястье и тихо спросил: — Пойдешь со мной? — он был абсолютно уверен, что его отчаянное сердцебиение слышали все ведьмаки за этим столом. Геральт кивнул. — Конечно, — ответил он и последовал за бардом к выходу из малого зала. Снег все падал и падал, тяжелый, плотный, покрывающий все вокруг белым пушистым ковром. В тех частях крепости, в которых огонь не разводился и которые, соответственно, не прогревались, было холодно, ужасно холодно, и Лютик чувствовал, как дрожит, даже проходя по закрытым внутренним коридорам. — Боги, ну и дубак, — пробормотал он, сильнее прижимаясь к Геральту. — Ведьмачий метаболизм мне бы сейчас ой как пригодился. Геральт помычал и приобнял Лютика за плечи. — Куда мы идем? — спросил он. — Сюда, — отозвался бард и остановился у двери собственной спальни. Ведьмак глядел на него, и — Лютик надеялся, что ему не показалось — золотые глаза блеснули в тусклом свете горящей рядом свечи. — Лютик? Во рту было невыразимо сухо, пока он открывал дверь комнаты. — Тут теплее, — проговорил бард, затаскивая ведьмака внутрь. — Я поддерживаю огонь почти весь день, иначе просто не могу заснуть. Холодно. Не вижу смысла морозить задницу до посинения, если можно этого не делать. Геральт закрыл за собой дверь и замялся где-то между столом и кроватью, выглядя при этом поразительно неловко для столь сильного и огромного мужчины. Долгие несколько секунд Лютик просто смотрел на него, поглощал его взглядом, пытаясь насытиться видом этих широких плеч и крепких рук. — Геральт, — начал он и сразу замолк, не зная, что собирался говорить дальше. Геральт пошевелился. Не сводя с Лютика глаз, он начал раздеваться, поочередно избавляясь от слоев шерсти и меха, скидывая ботинки, расправляя волосы — обнажаясь до самой кожи, голой, покрытой шрамами, местами огрубевшей кожи, на которую падали мягкие отсветы пляшущего огня. У Лютика перехватило дыхание в ту секунду, когда ведьмак двинулся к нему: сделал сначала один шаг, затем второй и вот он уже пересек все разделявшее их расстояние, и оказался здесь, рядом — обнаженный, молчаливый и поистине невообразимо прекрасный. Ведьмак не прикоснулся к нему, не поцеловал его, он просто улыбнулся — едва-едва, но невероятно тепло — а затем опустился на колени и, взглянув на барда снизу вверх с такой же теплотой в золотых глазах, проговорил: — Всё, что угодно. И Лютик задохнулся. Он упал на колени, прижался к Геральту и впился в его губы так страстно, как только мог. — Черт, Геральт, — прошептал он прямо в поцелуй. — Ты должен раздеть меня прямо сейчас, ты понял? Ведьмак зарычал, и его руки пришли в движение — они были быстрее, чем Лютик мог себе представить, быстрее, чем вообще было возможно, и они раздевали его так торопливо и порывисто, что бард мог поклясться: какие-то из вещей наверняка придется пустить на тряпки. Геральт опустился на пятки, притянул Лютика себе на колени, поцеловал его, прижимая одной рукой его голову, а другой обхватив талию крепко-крепко, почти болезненно. — Лютик, — пробормотал он тягучим, низким, полным желания голосом. — Я хочу отнести тебя на кровать. Бард не был уверен, что когда-либо в своей жизни был настолько возбужден. Выдохнув нечто неразборчивое, он подался вперед, сталкивая их обоих губами, зубами, языками. — Боже, да, пожалуйста, — наконец смог выдавить он. Геральт встал и поднял его одним плавным движением. В два шага пересек расстояние до кровати и буквально бросил Лютика на гору одеял. Бард засмеялся, притянул ведьмака так близко, как только смог, и снова глубоко поцеловал его, зарываясь пальцами в белые волосы, выгибаясь навстречу горячему телу. Геральт прервал поцелуй и зарывшись лицом в его шею, прошипел: — Хочу, чтобы на тебе была моя метка. Нет, бард совершенно точно никогда не был настолько возбужден. — Блять, — выдавил он. — Ты хочешь меня убить, Геральт? — Это значит да? — Блять, да, прямо сейчас. Геральт прикусил кожу на шее Лютика, посасывая, зализывая оставшийся след — в том месте, где Лютик точно не смог бы его скрыть. Он протиснул колено между ногами барда, подаваясь бедрами вперед. — Хочу прикоснуться к тебе, — пробормотал ведьмак, оставляя на горле Лютика еще один засос. — Хочу войти в тебя. Хочу заставить тебя выкрикивать мое имя. — Геральт. Ведьмак хрипло засмеялся. — Да, примерно так, — произнес он и вовлек Лютика в поцелуй. — Могу я? — Геральт, ты можешь все, что хочешь, — задыхаясь, отозвался бард. — Тебе не нужно спрашивать. — А мне кажется, тебе нравится, когда я спрашиваю, — лукаво улыбнулся Геральт, и его рука внезапно обхватила твердый, пульсирующий член Лютика. — Или я неправильно понимаю ситуацию? Лютик застонал. — Угрозы, угрозы… — пробормотал бард, пытаясь сделать очередной вдох и толкаясь бедрами в кулак ведьмака. — Блять, Геральт, продолжай уже. Геральт что-то промычал — разумеется, он что-то промычал — и продолжил. Его прикосновения были умелыми и горячими, своими отточенными многолетним опытом движениями он доводил Лютика до умопомрачения, удерживая его на грани оргазма, но не позволяя шагнуть за эту грань. И вскоре, когда бард уже не мог сдерживаться и начал умолять, ведьмак уступил. Он впился в губы Лютика яростным, жадным поцелуем, схватил одно из стоящих рядом масел — лавандовое, как выяснилось потом — и раскрывал его, безжалостно, мастерски и уверенно. Затем он остановился, скривив губы в невообразимо пошлой улыбке, и согнул пальцы вот так. Лютик захлебнулся собственным стоном. Геральт мокро поцеловал его бедро. — Ламберт был прав, — промурлыкал он с весельем в голосе, и бард уставился на него с открытым ртом, готовый возмутиться — но Геральт сделал это снова, и что бы там ни было готово сорваться с губ Лютика, навеки на этих губах и осталось. — Звуки, что ты издаешь, — продолжал Геральт, опускаясь на колени между разведенных ног барда, — восхитительны. Лютик всхлипнул. — Просто трахни меня уже, Геральт, — выдавил он. — Пожалуйста. — Ладно, — хрипло прорычал ведьмак и, закинув ноги Лютика себе на талию, скользнул в него, медленно и плавно качнув бедрами. И это было, ох, невероятно хорошо. — Черт, — прошипел Геральт, меняя угол и темп, вбиваясь чуть быстрее, чуть сильнее, чуть жестче — и, да, это было еще лучше. Когда Лютик кончил, на его глазах блестели слезы, а с губ мантрой то и дело срывалось имя его любви. Ведьмак продержался немногим дольше. Они еще долго лежали вместе, загнанно дыша, потные и липкие, нежились в приятном, нагретом от огня воздухе спальной комнаты. В конце концов, Геральт зашевелился, привел их обоих в порядок, собрал разбросанную одежду Лютика и аккуратной стопкой сложил недалеко от стола. Разморенному и расслабленному барду потребовалась минута, чтобы понять, что ведьмак не вернулся. Лютик открыл глаза и воззрился на стоящего у другого края кровати Геральта, на лице которого было странно неловкое выражение. — Ты что делаешь? — спросил бард. — Ты хочешь, чтобы я остался? Лютик открыл рот, тут же закрыл его обратно, затем, приподнявшись на локтях, потянулся к Геральту и схватил его за руку. — Я не просто потрахаться тебя привел, — тихо проговорил он и потащил ведьмака обратно в постель. — Ты сказал, что дашь мне всё, Геральт. Вот чего я хочу. Всего. Геральт хмыкнул и улыбнулся.

°°°

Проснулся Лютик в объятиях Геральта, усталым, ленивым и таким чертовски удовлетворенным, что решительно настроился больше никогда не двигаться. Но план был бессовестно нарушен урчащим от голода желудком, и подняться с постели все-таки пришлось, пусть и крайне неспешно, то и дело отвлекаясь на медленные поцелуи и нежные прикосновения. Геральт испарился в направлении своей комнаты, чтобы переодеться, а Лютик сразу же поспешил в малый зал, где Эскель уже наполовину расправился со своей порцией традиционной каэрморхенской каши. — Утречко, — просиял Лютик, безуспешно пытаясь стереть улыбку с собственного лица, и уселся рядом с Эскелем — ближе, чем того требовали обстоятельства, учитывая, что за столом сидели только они одни. Эскель странно покосился на него. — Ты что делаешь, Лютик? — спросил он — а затем его глаза скользнули к бордовому следу на шее барда, его ноздри слегка вздрогнули, и лицо ведьмака вмиг приобрело страдальческое выражение. — Твою мать, — выдохнул он. — Вот что с тобой не так, а? Лютик расхохотался и отодвинулся на более приличное расстояние, после чего, схватив миску каши, принялся за еду. Эскель с сомнением поглядел на него. — Скажи мне, что ты собираешься принять ванну. Лютик пожал плечами. — Возможно, — произнес он с набитым ртом. — А может и нет, кто знает. Я сегодня чертовски занят. Вдруг времени не будет. Эскель секунду молча смотрел на него, а затем, улыбнувшись — по-другому и не скажешь — злорадно, закинул Лютика на плечо, прежде чем тот успел сообразить, что происходит, и понес к выходу из зала. — Эскель! — завопил бард, со всей силы колошматя ведьмака по спине. — Что ты делаешь? Куда ты меня несешь? Опусти меня обратно! Эскель лишь похлопал его по ногам. — Сам виноват, — отозвался он сладким как мед голосом. — Эскель? — Лютик услышал удивленный голос Геральта. — Утро, Геральт, — отозвался Эскель неимоверно дружелюбно. — Как раз собираюсь засунуть твоего барда в ванну, чтобы избавиться от запаха ваших ночных приключений. Проблемы? — Вообще никаких. — Геральт! — заорал Лютик, но был грубо проигнорирован. Эскель еще секунду помедлил, фыркнул и произнес: — И я убедительно прошу тебя тоже принять ванну, Геральт. В основном, потому что не могу закинуть тебя на плечо и заставить. Геральт рассмеялся. Эскель донес Лютика до купален — тот ни на миг не утих, колотя ведьмака почем зря — и кинул его в один из бассейнов прямо в одежде. Передав барду кусок мыла, он проговорил: — Мойся. И удрал прежде, чем Лютик успел облить его водой с ног до головы. Бард понял, что выбор у него небольшой, выпутался из мокрых вещей и вымылся. Через двадцать минут явился Геральт с чистой сухой одеждой в руках и, да, вместе они провели в горячей воде намного больше времени, чем изначально предполагал Эскель.

°°°

— Ту песню, что ты писал на восточной стене, — как-то спросил Койон, пока они вместе разгребали снег на тренировочном корте. — Ты вообще собираешься ее петь? Лютик пожал плечами. — Весемир сказал, я могу петь ее только здесь, — отозвался он. — Жаль, я считаю, что люди на Континенте должны знать о… величии этого места. Но пусть будет так. Ведьмаки не доверяют людям, и, наверное, даже лучше, если кое-что останется тайной. К тому же, если бы я отправился петь о Каэр Морхене в городах, мне пришлось бы… много чего дополнить. А если исполнять песню здесь… Я имею в виду, вы все равно знаете об этом месте гораздо больше, чем я. Не то чтобы я могу сдать какие-то секреты, — опершись на лопату, бард рассеянно разглядывал искрящийся снег. — Все это я к тому, что нет, я, скорее всего, никогда не представлю ее на суд моей утонченной аудитории. Койон зачерпнул очередную порцию снега. — Я имел в виду, не собираешься ли ты петь ее нам? — подняв бровь, спросил он. Лютик замялся, но затем ухмыльнулся. — Я же сказал, утонченной аудитории, — ответил он, и ведьмак фыркнул. — Не знаю, — через секунду проговорил бард. — Я не был уверен, что кто-то здесь захочет слушать. Геральта музыка никогда особо не интересовала, хотя, я думаю, Эскель в этом плане чуть более отзывчивый. Так мне показалось по дороге сюда. — А мне было бы интересно, — отозвался Койон. — Это потому что у тебя есть вкус. Ведьмак засмеялся. — Весемиру тоже, — сказал он. — Он упоминал об этом. Думаю, он заинтригован. — Серьезно? — удивился Лютик, чувствуя как необъяснимая гордость стремительно заполняет его душу — что, вообще-то, было абсолютно смехотворно, потому что Лютик был бардом более двадцати лет и выступал несчетное количество раз, он неоднократно имел честь играть для герцогов и графинь, для принцев и королев. Ему уж никак не следовало быть настолько возбужденным из-за перспективы спеть перед медведеобразным старым ведьмаком, живущим в полуразрушенной крепости на вершине горы. — Что ж, возможно, я мог бы опробовать ее на средне-утонченной публике, — предположил он. — Цири — девочка королевских кровей, она бы смогла оценить качество композиции. И надеюсь, Весемир не слишком разочаруется. — Закончи со снегом, для начала, — весело проговорил Койон. — Будешь на хорошем счету. Лютик скривился. — Ненавижу убирать снег, — проворчал он, снова берясь за лопату. — Через пару дней все равно снова засыпет. Это бессмысленно. — Чем быстрее управишься, тем скорее будешь свободен, — заметил ведьмак. Лютик опять заворчал, но лопатой стал махать немного шустрее. Этот вечер был тихим, снег плотным саваном укрывал стены горного замка, и Лютик выбрал именно это время, чтобы притащить на ужин в малый зал лютню. Он уже играл для ведьмаков, для принцессы, играл, и не один раз — вначале веселые танцевальные песенки, а после того, как Цири укладывали спать, переходил к неприличным распутным балладам. И никогда при этом не волновался. А сейчас бард тихо сидел за столом, всего-лишь немного повоевав с Ламбертом за последний кусок хлеба, и нервничал. Сидящий рядом с ним Эскель легонько тронул его локтем. — Все в порядке? — тихо спросил он. Лютик чувствовал на себе взгляд Геральта. Он улыбнулся обоим ведьмакам и кивнул: — Все хорошо, — отпив из кружки холодного эля, бард продолжил: — Просто планирую… дебютное выступление на сегодня. Повторяю слова. Объяснение, казалось, полностью удовлетворило Эскеля, но Геральт продолжал пристально разглядывать его. Бард встретился с ним глазами и обнаружил в этом взгляде беспокойство, увидел в желтых глазах волнение. Эскель, может, и был удивительно дружелюбным для бездушного убийцы чудовищ, но Геральт знал Лютика больше двух десятков лет и знал, что тот никогда не волновался перед выступлениями. Ведьмак знал, что у барда уверенности в собственных талантах даже больше, чем требуется — уж точно достаточно, чтобы не впадать в панику — и, тем не менее, вот он — сидит рассеянно с потными ладошками и неровно дышит. И в то же время в этих глазах была вера, в них читалась безмолвная поддержка, заставлявшая весь его внутренний мир сиять. Глубоко вздохнув, Лютик вернул свое внимание тарелке. — Давай, бард, — проговорил Ламберт, откидываясь назад на спинку кресла после того, как посуда была убрана и помыта. — Спой нам. Цири громко захлопала в ладоши. — Да! — воскликнула она. — Танцевальную! Хочу танцевать! Койон засмеялся, перебирая ее волосы. — Откуда в тебе столько энергии? — спросил он. — Завтра точно будем работать вдвое больше, раз у тебя остались силы танцевать, — ведьмак поднял взгляд на Лютика и улыбнулся. — Хотя, я думаю, бард на сегодня приготовил нечто другое. — Да ты, никак, ясновидящий, Койон, — отозвался Лютик, поднимаясь на ноги и хватая лютню, лежавшую до того на краю стола. — А мы, кажется, даже вели на эту тему целую беседу пополудни сегодня — какое совпадение! Эскель фыркнул. — Давай уже, Лютик, — сказал он. — Весна скорее наступит, пока ты соберешься. Лютик усмехнулся и пробежался пальцами по струнам. — Невозможно ускорить искусство, Эскель, — произнес он. — Даже ведьмак должен это знать. Геральт сидел, сложив руки на груди, его медальон то и дело едва заметно поблескивал в неровном свете настенных ламп. Ведьмак смотрел своими яркими глазами на Лютика, смотрел с невероятно нежной улыбкой — и бард вдруг почувствовал, что боль-то внутри никуда не делась, что понадобится еще много времени, прежде чем эти шрамы наконец затянутся навсегда — но в такие моменты Лютик думал, что игра, пожалуй, стоила каждой сгоревшей ради нее свечи. — Я назвал ее, — начал он без толики своей обыкновенной торжественности и помпезности, так просто, честно и открыто, как только мог. — «Песнь о Ледяной Горе», — тут он запнулся и махнул рукой. — Но, может, поменяю, не знаю пока. Альтернативой была Баллада о Горных Волках, но, знаете, как-то это слишком поверхностно, что ли, прозрачно, не хочу быть очевидным, — он снова задумался. — Хотя и очевидность может иногда быть в пору, не правда ли? — Лютик, — мягко прервал его Геральт. — Да, — сказал бард. — Да, ладно. И Лютик запел. Эта песня во многом не была сложной. Простое повествование, нежели пример хитроумной техники стихосложения. Откровенно посредственная схема рифмовки, чересчур лирическая мелодия, никогда бы не завоевавшая ни одного приза на Оксенфуртских конкурсах. Лютик писал намного более замысловатые и нетривиальные произведения в куда более короткий срок. Но дело в том, что эта песня не была написана для какого-то состязания, она не была балладой о доблести и чести отважных рыцарей. Она была о Каэр Морхене. Песня о ведьмаках и их пристанище, об их потерях и страданиях — и она не была печальной, нет-нет! Как она могла быть печальной, когда Лютик нашел здесь такое великолепие? Причем, да, разумеется, природа тут действительно прекрасна, и несколько строф, и вправду, были посвящены ее экстравагантности и величию молчаливого замка, но пел бард совсем не о них. Он пел о великолепии ведьмаков. О них — израненных, покрытых шрамами, сломанных каждый по-своему; об их разбитых сердцах и душевных муках; о них — грациозно танцующих с мечом, трудящихся с лопатой или метлой; о них — наполненных историями, травмами и печалями — и, несмотря на это, все еще дружелюбных, все еще гостеприимных, все еще способных любить. Это была не просто песня. Это было исследование. Изучение противоречий, изложение их комплексности, целостности и многогранности. И пусть бы все техники мира посмеялись над его простыми гармониями и заурядностью плавных мелодий, Лютику было бы все равно, если бы после этого они по-другому взглянули на ведьмаков. Когда слова кончились, Лютик снова и снова продолжал проигрывать ноты последнего куплета, почти беззвучно подпевая им, пока голос, наконец, не охрип. Последний аккорд медленно затихал, растворяясь в воздухе едва слышимой вибрацией, и зал погрузился в звенящую тишину. Он поднял взгляд и увидел, что Весемир стоит перед ним со слезами на глазах. Прежде чем Лютик успел отреагировать, старый ведьмак прижал ладонь к его щеке, и бард замер, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить непонятную ему ведьмачью церемонию. Весемир притянул его голову к себе и прижался своим лбом к его. — Благодарю тебя, бард. Кожа Лютика покрылась мурашками. Весемир отпустил его и посмотрел барду прямо в глаза — и в его взгляде было уважение, почтение, там была невыразимая благодарность. Глянув на остальных, Лютик увидел в их глазах то же самое. Они все смотрели на него так. Геральт, и Эскель, и Койон, и Ламберт, даже Цири. И впервые в жизни Лютик не знал, что сказать. — Черт, — Ламберт нарушил тишину, вытирая лицо рукавом. — Сыграй, блять, что-нибудь веселое, пока мы все не разрыдались к чертям собачьим. — Справедливо, — отозвался Лютик, изо всех сил сдерживая улыбку, что так и просилась на губы, и завел новую песню, куда менее серьезную на этот раз. Он сыграл танцевальную джигу для Цири, с ухмылкой глядел на Койона, которого девочка принялась кружить по залу. Затем принцесса попросила сыграть павану, чтобы научить ведьмака кое-каким движениям, и идея показалась Лютику настолько восхитительно-абсурдной, что он незамедлительно послушался. После потребованного Цири далее минуэта Койон заявил, что с него хватит, и, подхватив девочку, поднял ее на руки и прижал к себе, а бард перешел на более бодрую песню о боевых действиях и героических подвигах, которая, казалось, всем пришлась по вкусу. Он играл весь вечер, пока не заболели пальцы, а Цири — не уложили спать. Затем сел плечом к плечу — и бедром к бедру — с Геральтом и принял протянутую Эскелем кружку прохладного эля. Пил жадно, ощущая как блаженная прохлада расслабляет хриплое горло. Эскель кивнул ему. С благодарностью, с одобрением, так искренне, что сердце Лютика забилось чаще. Медленно допив эль, Лютик поставил кружку на стол с едва слышным стуком, вяло прислушиваясь к разговору Койона и Весемира. — Хорошая песня, — низким голосом проговорил Геральт. — Я знаю, — отозвался бард, за нахальством пряча все никак не унимающуюся внутри гордость. — Она же моя, — он замолчал и вздохнул. — Жаль, что она не покинет этих стен. Она бы хорошо зашла в маленьких городках — чуть хуже в больших, конечно — она могла бы быть полезной, понимаешь? Может, переманила бы еще парочку людей на сторону ведьмаков, — он пожал плечами. — Но ничего. У меня есть и другие песни. Геральт некоторое время молчал. — Ты мог бы петь ее для меня, — наконец произнес он несколько неловко: многолетний контроль и привычная сдержанность никак не хотели его отпускать. — И Цири, полагаю. Когда вокруг никого нет, — он замолчал, но вскоре добавил: — Я был бы рад. Лютик уставился на него с открытым ртом. Геральт выглядел смущенным. — Но это необязательно, — начал он, но — нет, нет и нет — черта с два бард позволил бы ему забрать обратно свои слова! Наклонившись вперед, он поцеловал Геральта горячо и грубо, вцепившись пальцами в его волосы, практически залезая на его колени посреди малого зала. Ведьмак тихонько вздохнул от удивления, но ситуацию, в целом, одобрил, притянув Лютика к себе за талию и… … в голову Лютика угодил кусок хлеба, и Эскель прорычал: — Найдите себе ебаную комнату! Лютик прервал поцелуй, но даже не подумал сдвинуться с места. Отыскав брошенную в него корку, он запустил ее обратно и попал прямиком Эскелю в грудь, рассмеявшись над тем, как ведьмак издал оскорбленный вздох. — Эскель, не нравится — не смотри. Койон скорчил рожу. — Я с Эскелем, — смеясь, проговорил он. — Это не чертов бордель, бард. Нам не обязательно все это видеть. — Достаточно того, что мы это слышим, — процедил Эскель. — Ты нихрена не тихий, Лютик. Геральт, может, используешь кляп? За их спинами — невероятно — захихикал Весемир и покачал головой. Геральт хмыкнул. — Это бы заткнуло его на некоторое блаженно спокойное время, — притворно-задумчиво проговорил он. Лютик ударил его кулаком в грудь. — Ошейники, колокольчики, кляпы, я просто в ужасе от ваших ведьмачьих фантазий. Геральт улыбнулся, слегка стиснув лютиково бедро. — Не чую я, чтобы ты был в ужасе. Лютик был абсолютно уверен, что покраснел вплоть до кончиков волос, и Эскель фыркнул. — Валите, — сказал он, швыряясь хлебом на этот раз в Геральта. — Сил моих больше нет смотреть, как вы двое строите друг другу глазки. У вас есть комнаты — используйте их. Или хотя бы не используйте эту, ладно? Геральт уткнулся носом в шею Лютика. — Ты сказал, что хочешь меня во всех комнатах этого замка, — выдохнул он едва слышно, и бард ощутил, как внутренности приятно скрутило что-то горячее. Эскель сморщил нос. — Я услышал только половину, — страдальческим тоном произнес он, — но собираюсь вежливо попросить вас обоих съебаться отсюда до того, как вы начнете рвать друг на друге одежду, — он удрученно покачал головой. — Надо было оставить тебя Нильфгаардцам, бард. Моя жизнь стала бы намного легче. — В таком случае, — лукаво — и чересчур громко — отозвался Лютик, — надо было бросить тебя подыхать в обнимку с вивернами, не так ли? Стоило просто взять Львида и оставить тебя истекать кровью в грязи. Вообще всё стало бы легче. Геральт хохотнул, Койон одобрительно присвистнул. — А у тебя длинный язык. — Я бард, — сверкнул Лютик ослепительной улыбкой. — Приходит с опытом. Так, Геральт. Пойдем, потрахаемся на кровати Эскеля? — Вы, блять, только попробуйте…