Теория струн

Он всегда влюбляется насквозь, навылет, бескомпромиссно, верно и искренне. Сколько раз его на этом ловили - брат, уже давно забытая мать, в далеком детстве - когда он встречает человека, заставляющего его сердце биться в два раза быстрее обычного, сходить с ума, но все это - не более чем детские увлечения, хоть и полные искреннего и трогательного чувства. Влюбившись, он превращается в рыцаря - без коня, разве что с братовым Дукати или семейным Мазерати, что в чужих глазах обычно весьма существенный довод в его пользу, но всякий раз - удивительно, но факт - что-то встает между.   Коллекция осколков собственного сердца у него чрезвычайно велика.   И в какой-то момент он решает - всё, хватит. Так продолжаться не может. Ему становится жаль самого себя - и приходиться запереть сердце на самый сложный замок, с тройным контуром безопасности и парой-тройкой лингвистических ловушек, брат сам подсказал, как настроить код доступа с бесконечным количеством комбинаций. Представлять себя машиной - максимально странно, но вид внутреннего арсенала успокаивает и умиротворяет.   Ему совсем непросто.   Но эффект превосходит все ожидания.   Он увлекается учебой, подтягивая все хвосты, а при помощи брата и его грозного любовника, про которого, казалось бы, сложно даже подумать в подобном ключе, готовится к поступлению - и поступает именно туда, куда так давно хотел. Он в гробу видел финансовое направление, которым грезил покойный (слава Будде) отец, его гораздо больше привлекает идея ядерного синтеза, искусственного интеллекта и бесчисленных вариаций будущего в их сияющем великолепии.   Брат смеется - все золото мира за его смех! - называет его Тони Старком, и он отнекивается и злится, но признает: собрать реактор на коленке в каком-то задрипанном подвале - великолепное превосходство человеческого мозга над обстоятельствами.   Он поступает в университет - и сталкивается там нос к носу с тайной пассией кузена, уже очаровавшим половину первого курса и большую часть старшекурсников. Художественно растрепанный, одетый небрежно, но с иголочки (чувствуется рука одного семейного сумасшедшего), следом - всегда два или три пажа, несущие кто кипу нот, кто - гитару или бутылку воды. Сильный бархатный голос, от которого в восторге педагоги по вокалу, он сам слышал, идеальный слух и легкая дисплазия, позволяющая брать самые сложные аккорды - мало кто может так пальцы извернуть. Звезда факультета, Ангел, упавший с неба на самую верхушку рейтинга первачков.   Некоторые тайны, думает он, находя взглядом темную фигуру, надежно скрытую густыми цветущими кустами во дворе кампуса, можно хранить только очень большим коллективом. Разумеется, дома все в курсе о слежке и мрачной черной тени, следующей за первокурсником с музыкального, делают ставки, сволочи.   Маленький внутренний трикстер, живущий в груди, подначивает отбить Ангела у кузена, забрав себе весь куш, но тут в программе курса начинается давно ожидаемая теория струн, которую он взял для общего развития, и чужие половые трудности отходят на второй план. Чихать он хотел на кузена и его отношения - перед ним развертывается одна из самых странных и, казалось бы, фундаментальных теорий человечества.   Он не влюбляется в теорию, но тот же закон всемирного тяготения очаровывает его, словно красивая женщина или мужчина, вне зависимости от пола - очаровательная и привлекательная. Изящная.   Брат выгоняет его из-за обеденного стола, когда книги падают в тарелку, один учебник  подпирает чашку с чаем, второй - балансирует на краю стула, придерживаемый коленом.   - Я рад, - замечает старший. - Что ты ударился в учебу. Но раскиданные по дому кастеты, нунчаки и саи меня напрягали в свое время меньше, чем твоя физика.   - Она не моя. Она наша, общая.   - Скорее внезапность ее  появления в нашей жизни. Серьезно, бро, физика?   - Это красиво. Просто поверь мне - это красиво.   ***   Конечно, Вегас верит Макао. И в искренности выбора направления обучения, и в очарованности формулами - строгими, четкими, предсказуемыми. И теориями, дорисовывающими окружающий мир до полной картины.   Вот только иногда Питу приходится успокаивать Корнвита - и в целом даже не сексом, а разговорами.   Убеждать, что все в порядке с его младшим братом - и раз его сердце закрыто для людей, кроме самых близких,  с которыми исключены любые романтические поползновения, то уж пусть это будет физика - по крайней мере, не наркотики.   Вегас сомневается в том, что здесь является меньшим злом.   ***   Он иногда наблюдает за Ангелом музыкального факультета - когда выдается минутка, и приближение тени Кимхана отмечается им так, словно это прекрасный физический опыт в естественной среде. Он едва не начинает вести дневник наблюдений, но Ким настолько предсказуем, что записей и не требуется.   В отличие от Че.   Ангел вертит своим преследователем так, как желает его очаровательное сердечко, и младший трикстер  самого влиятельного клана Бангкока в немом восхищении не может просчитать ни единого его шага.   - Попал Кимхан как кур в ощип, - сдает он Кима на очередном сборище родственников, и его старший кузен, истинный Локи, такой же рыжий и юркий, орет на повышенных децибелах:   - А я говориииил!!!... Неделя - и Кимми-бой спечется окончательно.   - Месяц, - врывается в общее обсуждение слабо знакомый голос, приковывая к себе общее внимание. - Минимум месяц, или я плохо изучил этого мальчишку.   - Ай, Тэ, что-то ты перебащиваешь?   - Отнюдь, - серебром рассыпается смех нового гостя - и серебром же летит в пропасть выдержка и самомнение.   Этому смеху сложно сопротивляться, он пробирается в самую глубину души, подбирая первый лингвистический ключ (тоны голоса, громкость, мягкость - что-то очевидное, но такое трепетное и чувственное), заставляя вздрогнуть от эфемерного падения первой линии обороны.   - Тэ, друг мой, ты вернулся в страну? Когда?   Кинн. Удивлен не меньше старшего брата - все-таки друг, не посчитавший нужным поставить в известность о своем возвращении, так неожиданно ворвавшийся на сборище узкого круга людей, в прошлом - глубоко неприятных друг другу.   - Только сегодня утром, - вновь рассыпает хрусталь смеха молодой мужчина, и Макао чувствует - рушится, рушится стена, расковываются замки, летит к чертовой матери сложнейший код.   Почему-то важнее собственной цельности - отблеск вечернего солнца на белокуром локоне, так смешно и пушисто падающем на щеку. Крепче уверенности, что его арсенал любых чувственных переживаний под надежной защитой, - лукавый вишневый взгляд из-под изящно подчеркнутых ресниц.   - Любую теорию можно разрушить... - тихо смеется ему на ухо Ткхун, сам трикстер во плоти, истинный, старший даже в этом. - А сейчас ты плывешь, мальчик, не утони с непривычки.   Макао хватает воздух ртом, давится им, словно студеной водой из самого чистого источника - как же он смешон, прости, Будда... И тонкие пальцы на собственных плечах - словно те самые струны, невозможные и невероятные, существующие против всех убеждений твердолобых теоретиков, держат его и возвращают в реальность.   - Два месяца, - напевно и издевательски звучит голос Танкхуна. - Кто будет принимать ставки в этот раз?   - Три недели, - говорит Макао, смотря в заинтересованные глаза старшего мужчины, все еще придерживающего его за плечи. - Три. Недели.