Хуже Иуды

      Человеческие пальцы касаются мягких перьев нежно и трепетно, заставляя чувствительные ангельские крылья подрагивать от удовольствия. Адаму кажется, будто то, что Самаэль позволяет ему дотронуться до своих крыльев — знак высшего доверия. На самом деле, так оно и есть: только перед ним ангел может так спокойно сидеть, разрешая вновь и вновь проводить руками по белоснежным перьям. Оба находят в этом нечто чарующее и успокаивающее: Адаму просто нравится касаться этого ангела, а Самаэлю нравится, когда его касается этот человек. Всё так просто, но в то же время и сложно — сложно объяснить, что происходит в головах у этих двоих, когда они вместе.       Прикосновения Адама всегда ласковы и осторожны, словно первые лучики весеннего солнца, пригревающие просыпающуюся от зимней спячки землю. Он сам подобен солнцу — от улыбки до тёплых объятий, всё в нём напоминает милое небесное светило. Ангелу мучительно важно смотреть на человека и чувствовать в его взгляде ту же любовь, что теплится в нём самом, подобно самой яркой звёздочке на небе. Человек же знает, что ангел его не оставит и всегда будет рядом, укроет его своими крыльями, прошепчет что-нибудь ласковое и никогда-никогда не отпустит. Адам ему верит. Он порой приглядывается: не виднеется ли тоненькая ниточка на запястьях его и Самаэля, пробегая между ними крошечной алой змейкой, связывая их надёжнее любых оков? Приглядывается и каждый раз никакой ниточки не находит, а всё равно чувствует это фантомное присутствие. Это отчётливо читается в его движениях, в каждом взгляде — даже на Еву он так не смотрит, как на Самаэля. Может, потому что у Евы нет нимба и этих чудесных крыльев? А может, потому что она просто не умеет касаться его так же, как Самаэль?..                         ***       Райский сад пустеет, когда Адам перестаёт видеть среди густой зелени деревьев ангельское свечение и больше не слышит шелеста от взмаха крыльев. Ангела изгоняют и Адам готов без раздумий сорваться вслед за ним туда, в неизвестность, называемую «Адом», но ему не даёт этого сделать Ева — у самого края она вцепляется в него, не позволяя сделать шаг в бездну. Его бы всё равно туда не пропустили — такой чистой и непорочной душе нечего делать в столь мрачном местечке, как это.       Самаэль же рухнул нелепо. Сорвался вниз, не оставив Адаму после себя ничего, кроме тёплых воспоминаний, ныне доставляющих только боль, да пары своих белоснежных перьев, которые невзначай вырвал шальной ветер. Человеческая душа очень хрупкая, ранить её до смешного просто, и Адам чувствует это в полной мере, когда наблюдает, как угасает знакомый светлый силуэт, исчезая где-то внизу, скрываясь в скопищах облаков. От представшей перед глазами картины у него кружится голова и он падает на колени, ощущая своё бессилие и ничтожность перед Всевышним, покаравшим одного из Своих творений по всей строгости Своего закона. Адам ещё не до конца понимает, как так вышло, что самое светлое и тёплое существо оказалось изгнанным и низвергнутым — он даже не знает, что с ним будет теперь и кем он будет, если больше не может быть ангелом.       Адам не понимает, как ему быть теперь, когда Самаэля рядом нет. Ангел не сдержал своего обещания быть всегда рядом, и это, чёрт возьми, ранит слишком сильно — ни в какое сравнение с болью физической эта боль идти не может. Конечно, у Адама всё ещё есть его преданная и любящая Ева, да только что она может противопоставить этой нескончаемой пустоте, что оставил после себя падший ангел?..                         ***       Грехопадение — сколько пафоса в обычном слове! Сколько в нём страха и неисчерпаемого чувства вины… Адам недоумевает — разве стоило того обыкновенное яблоко? Его ведь даже не успели съесть до конца — так, понадкусывали немного… Что ж, видимо, у Всевышнего настолько тонкая душевная организация, что за столь мелкий проступок он готов изгнать из Рая первых людей. Обидчивый, блять. Вот и Ева из-за бесконечных рыданий даже объяснить толком не может, кто надоумил её сорвать тот злополучный Запретный Плод, но Адам на неё не злится — сам корит себя за то, что не сдержал вовремя своё любопытство и женщину свою не предостерёг. Да и стоит ли тратить время на скандалы и разбирательства, когда впереди ещё целая жизнь, наполненная тяготами и испытаниями?                         ***       Неизвестно, что там за порядки царят в Небесной канцелярии и чем руководствуются местные власти, но Адама после смерти весьма оперативно возвращают в Рай. Он сперва долго не может прийти в себя: шутка ли — после стольких лет влачения унизительного существования на Земле возвращаться туда, откуда тебя с таким позором выгнали пинком под зад, бросая в спину что-то уничижительное? Чуть позже ему разъясняют, что к чему, и Адам потихоньку свыкается с мыслью, что он теперь — предводитель целой армии специальных боевых ангелов (это ведь даже звучит абсурдно, ну!), именуемых Экзорцистами, направленных на борьбу с... Адом?...       О нём Адам и не вспоминал ни разу за все прошедшие столетия, но теперь в памяти будто по щелчку воскресают воспоминания и о том самом дне, и о его трепете перед неизвестностью от одного только звучания этого слова — "Ад", и о Самаэле.       Самаэль, Самаэль... Первый падший, первый обитатель Ада. Первый, кому довелось разглядеть в глазах Адама всю его душу, вывернутую перед ним наизнанку. Да и, наверное, единственный. Ну не припомнит Адам, чтобы после этого ангела был кто-то ещё, кто всколыхнул бы в нём былые ощущения. Как бы там ни было, за все прошедшие годы здесь, в Раю, слишком многое поменялось. По сути, Адама точно так же забросили в неизвестное ему место, вновь заставив с нуля адаптироваться и привыкать. На этот раз с ним даже Евы нет, и это пугает ещё сильнее, чем изгнание на Землю, хоть теперь за ним и ходят целые легионы, готовые жизнь положить за своего предводителя. Удобно, однако...                         ***       Адама охватывает настоящая паника, когда его впервые отправляют в Ад для командования "Истреблением", что бы это ни значило.       Он всё помнит. С этим местом его связывает только потеря самого дорогого и желанного, а информации о нём у Первого человека совершенно никакой, кроме "Там ужасно", "Там опасно" и всего в таком духе. Он не боится пострадать там — вокруг неизменно дежурит армия Экзорцистов, всегда держащих наготове благословлённое оружие, с которым, судя по рассказам, можно противостоять любой могущественной твари из самых тёмных и глубоких пучин Ада. Он боится не найти там своего Самаэля.       Этот страх усиливается, когда Адам совершенно случайно узнаёт, что его падший ангел теперь зовётся Люцифером (имечко-то какое!), а в Аду — ни больше, ни меньше — правит. Получается, в короли выбился, хоть и королевствует теперь над сбродом из отщепенцев, мудаков и придурков. И — что самое главное — они теперь по разные стороны баррикад, а, значит, враждуют?...       Как позже выяснилось, это самое "Истребление" совершенно ничего хорошего в себе не несёт. Расклад такой: Адам с толпой вооружённых до зубов Экзорцистов спускается в Ад, устраивает резню, поднимается обратно, в Рай, и ждёт ещё год, после чего всё повторяется. Причина ясна, как божий день: перенаселение. Мало кто из живших и ныне живущих на Земле Адамовых потомков вёл и ныне ведёт праведный образ жизни, обеспечивая себе билет на Небеса: подавляющее большинство отправляется в бездну, где их души обречены бесконечно мучиться за все свои грехи — тяжкие и не очень. Адаму разъяснили также, что у него, как у Первого человека, имеется "карт-бланш на свинство" из-за особого к нему отношения со стороны Создателя.        Да неужели, блять, какое счастье! Где ж он был раньше, м?                         ***       В свой первый визит в Преисподнюю Адам жутко нервничает, но постепенно свыкается с нынешним положением дел. Теперь-то уже ничего не попишешь, да и предпринимать что-либо не то чтобы очень сильно хотелось — века, проведённые в тяжком труде, чтобы не умереть голодной и холодной смертью, сделали своё дело, измучив Первого человека до предела. Теперь была хотя бы возможность расслабиться — как-никак, снова в Раю.       Люцифера (как же, блять, непривычно его так называть) он встречает там совершенно случайно: в то время, как его легион расправляется с грешниками, Адам улавливает краем глаза движение вдалеке, где-то в воздухе. Он видит вновь эти крылья, порядком поистрепавшиеся за годы жизни (скорее, обитания) в Аду — как оказалось, и правда безрадостном и, откровенно говоря, отвратительном месте — и узнаёт своего ангела. Узнаёт с трудом: на смену чудной согревающей душу улыбке пришла хищная, кровожадная ухмылка, на голове теперь красовались рога, как у многих местных обитателей, а глаза... Его некогда милые голубые глаза, сравнимые лишь с лазурным небом, теперь светились опасным красным огоньком, прожигающим в самом сердце сквозную болезненную дыру.       Хоть в этот раз не обманули — это теперь действительно кто-то совершенно иной. Это не тот Самаэль, с которым Адам когда-то коротал длинные радостные дни в Эдемском саду, разделяя одно на двоих счастье. Падение действительно ломает, он это прочувствовал на собственной хрупкой шкуре, но до сих пор он не мог себе представить, насколько же сильно оно поменяло Люцифера.                         ***       Адам злится. Злится на себя за собственное бессилие и глупую надежду, что падший ангел — ныне Повелитель Ада — узнает его и примет в свои объятия, как раньше. На деле всё оказалось куда более прозаично: встретившись взглядом с Предводителем Экзорцистов Люцифер, замерев на секунду, ничуть не изменившись в лице, продолжает отбиваться от его легиона с кучей ангельского оружия. Адам понимает: это конец.       Если раньше у него были хотя бы те жалкие крохи надежды на счастливый финал, где они после всего произошедшего вновь встретятся и обретут утраченное тепло друг друга, то сейчас даже эти ничтожные крупицы были уничтожены, жестоко раздавлены Люцифером, как давят носком ботинка какую-нибудь мерзкую букашку. Это оказалось ещё больнее, чем наблюдать падение любимого существа. Это откровенное предательство — хуже Иуды. Это нож в спину от того, кому Адам подставил свою развёрстую душу — верил, что больно не будет. А больно было.       Ещё как, блять, было!                         ***       Сколько лет прошло с той встречи — Адам не считал. Он вообще мало о чём заботился теперь, когда ему, по большому счёту, совершенно не было необходимости париться о чём-то столь незначительном, как, например, время. Что он, кстати, понял об этом самом времени — нихуя оно и не лечит. Только приглушает боль, нагромождая сверху кучу всего, что происходит после.       Это как незалеченный перелом: не получая должного ухода, конечность срастается под неправильным углом, доставляя немеренное количество боли и страданий в процессе, а после уже неспособна функционировать так, как изначально должна была. Так и Адам, надломившись, не смог вернуться в исходное состояние: стал пьянствовать и забываться в грехе блуда и уныния. А что? Ему можно, он — Первый человек! О Люцифере он иногда вспоминал по пьяной ручке, да только уже не с былой теплотой. Теперь Адам его ненавидел за оставленный на самом сердце глубокий шрам. Шрам этот ныл и зудел периодически, и будь рядом Ева — он точно не сдержался бы да разрыдался у неё на плече, но ни Евы, ни сил на слёзы у Адама не осталось.       Да как же, блять, так, ебучий Всевышний?...