С тобой - на эшафот

      Там - в хмельном бреду да с дурацкими танцами, которые Бестужев выплясывал, кое-как борясь с мыслью, что в Петербурге катастрофа - было определённо лучше.       Здесь - с Серёжей, говорящим так настойчиво о том, чтобы непременно добраться до столицы, что времени у них осталось мало, а дело, как оказалось, начато - мучительно больно.

Оказывается, так печально Бестужеву смотреть на Сергея именно в эту секунду.

      Глядит сейчас на подполковника из под взмокших светлых волос, и как будто гражданская война прямо внутри, в самóм Мише.       — Сейчас мы выпьем шампанского и застрелимся, — на выдохе голос дрожит, и словно мнимое облегчение звучит вымученная полуулыбка на еле освещённом парой свечей лице подпоручика.       — Не смей, — резко хватает юношу за плечи Муравьёв-Апостол да глазами своими, пламя свечи отражающими, ловит взгляд Михаила - не упускает, как у того тонкие ресницы дрожат да взгляд потупленный по офицерскому мундиру мечется.       — Мы ведь с тобой обречены, Серёжа, не вернёмся ведь, — говорит полушëпотом Бестужев, а голос у него почти не дрожит, разве что, когда темный взгляд оного мельком хватает обрывки нежных черт товарища, — выпьем, Серëж, хватит.       И, кажется, Муравьёву-Апостолу следовало непременно запомнить, зачем он в сей поздний час в правой руке удерживает бокал шампанского, а левая греет спусковой крючок любезно предоставленного юным товарищем пистолета. Забавнее да мучительнее вдвойне становится, когда подполковник глядит на Мишу, что отражением его самого был, локтями рук правых переплетаясь с ним.       Свечи горели, дрожа, как дрожал Бестужев, заставляя себя глядеть в глаза, роднее которых не было, и в которые так страшно было заглянуть, ища часто одобрения. Дышать аккурат в губы друг друга, вискáми чувствовать холод дула, когда оглушительный рёв сердца вот-вот изувечит грудные клетки, так близко отдающие теплом - м у ч и т е л ь н о.       — Шампанское допиваем и стреляемся, Миша, — слишком спокойно да размеренно звучит его голос, звенящий в ушах подпоручика. А тот всё равно слушать его готов, лишь бы только говорил своим мягким- желательно именно таким,- словно весенние ночи на юге Империи, голосом. —Ты только на курок нажми, не жди, когда...когда совсем больно будет, — чувствует Бестужев, как Серёжа на словах последних разбивается, заботу свою не укрывает даже сейчас, когда не о чем уже заботиться - разве что об удачном выстреле, не боле.       — И, право, застрелиться рядом с тобой, Сережа, пожалуй, не столь страшно и безнадёжно, как быть казнённым рукой императорской, — тепло да в губы старшему товарищу шепчет Михаил, выглядывая из полуприкрытых рыжих ресниц, глазами своими карими лелея родные черты лица. — Только, Серёжа, за руку поймай меня, когда умирать буду.       Миша глаза красные за растрëпанными белокурыми волосами прячет, а Сергей пытки этой боле терпеть не может и тянет бокал к губам, крепче сцепляя локти офицеров. Пьет залпом, жмурится, но губы от стекла отнимает, слушает Миши глотки и выстрела ждёт.       — Прости мне слабость, Мишель, родной, — юноша и не понял ведь сразу, что на самом деле слабостью своей товарищ назвал - то ли не спущенный курок, то ли свои искусанные временем губы на губах Бестужева. Оный то едва спусковой крючок дрожащими пальцами не сжал, а бокал таки до слабого треска стиснул.       Подпоручик поцелуя не почувствовал, - то было ласкового солнца прикосновение к уголку губ, и не нужно было небесное светило в полночь выискивать, ему то и Серёжи всецело хватало.       Но Серёжи не хватало, когда пистолеты заряженные на стол к бокалам бросились, когда мозолистые пальцы офицерские ласково на скулы Мишины легли, поглаживая, когда нежной россыпью поцелуев он осыпал белое лицо оного. Столь сердечно да бережно хотелось друг друга любить и оберегать, словно уже завтра на рассвете их двоих обещано пеплом рассеять над мирной гладью Невы.                               •••       — Ты знаешь, там где ты - боли нет места, Серёжа, и страха тоже нет.       Рассвет близился, когда Бестужев, уткнувшемуся ему в грудь, подполковнику тёмные волосы в рассветных лучах нежно ворошил да плечи офицерские гладил. Интимнее всего плотского для Миши, оказывается, глядеть, как возлюбленного солнце на заре целует.       — Ты мне письма писал, когда в Семеновском полку служили, Серёжа, я уже тогда уверовал, что за тобой - под пули с надеждою, — чувствует, ноги его холодные Муравьёв-Апостол со своими переплетает да телом ближе жмётся, желая словно зарыться куда-то глубоко в Бестужева, на себе его запаха оставить немного. — Я хочу, чтобы так было всегда, Сережа, чтобы я всегда мог прийти за тобой, куда бы ты ни позвал, отправиться за тобой, зная, что с тобой и умирать то не страшно.                               •••       Знал Муравьёв-Апостол, что страшно возлюбленному в двадцать пять лет на виселицу идти, а потому искренне старался не глядеть перед казнью в его бесконечно преданные глаза.