Бутылка—Стакан(рюмка)

Моя девушка это та кем я безусловно восхищаюсь. Та, которой я отдал бы свою душу и плоть. Она не такая как все в самом теплом смысле того слова. Я знаю, что убиваю её, но только так нам может быть хоть чуть легче. Только так я смогу продолжать рассматривать её зелёные глаза в плохом освещении и оглаживать не здорово сухую, белую кожу. Зато на ней никогда нет прыщей, несмотря на то, что когда я касаюсь её щёк, они словно наждачка. Зато с каждым днем, я все больше понимаю, что мы совсем ничего не теряем, живём, что называется, на полную, одним днем. Я знаю, что мои слова и чувства, никак не согласуются с моими поступками. Я сейчас касаюсь чрезмерно, гораздо более холодных, чем обычно губ, своими мокрыми от, того что только что коснулся горлышка бутылки дешевого спиртного. Заправляю светлую прядь, за аккуратное ухо, слишком знакомое, такое, что я могу описать при надобности каждый изгиб его раковины. Я спускаюсь ниже по абсолютно обесцвеченному подбородку к шее. Наши руки сжаты так крепко, я отдаю ей все тепло, когда слизываю красную, похлодевшую, соленно-металлическую жидкость, уже достаточно засохшую с тонкой шеи. Этот вкус, то что я запомню навечно, то что будет в моей голове всегда, мой язык никогда ещё не чувствовал такого наслаждения, пока я держал бездыханное, хрупкое тело. Такой всепоглащающей власти, никогда больше не суждено биться в моей грудной клетке. Адриналин касался каждой клеточки мозга, но никакого страха. Уверенность, которую я никогда бы не ощутил, если бы не решился. Это того, стоило. Прямо сказать, чувствовал, все что сейчас происходит наяву. Все это перелом моей личности, я становлюсь новым, проводя по ее запястьям, что недавно так сильно дрожали в моих крепких ладонях. Прямо всасываюсь, вгрызаюсь в плоть красотки своими зубами, оставляя синюшный отпечаток, с множественными углублениями от зубов. Неужели меня не могли найти по слюне, что я оставил, по множественным отпечаткам. Ни капли не пытался скрыть своего преступления, я гордился, честно сказать. Для меня это свершение, невероятная решительность. Я сбрасываю тельце со своих окровавленных колен, я так долго держал свою девочку, что кажется вся ткань моих длинных шорт в алых следах. Но ничего не боюсь, ещё несколько секунд всматриваясь, разглядывая. Мои ноги чувствуются ватными, они просто дрожат, от нескольких кинутых в себя красно-белых капсул лирики, запитой убойной дозой паленной водки. Перед глазами плывёт, хотя я пытаюсь, прикладывая не человеческие усилия, для того, чтобы сфокусироваться на этом запятнаном собственной кровью ангеле. Она мелькает, такая недосягаемая в зелёной траве, что во тьме ночи кажется такой же черной как все вокруг. Ветер дует на лицо моей Нины, ласково оглаживая её аккуратные черты. Закрытые глаза, длинные реснички опавшие к нижнему веку, что она больше не поднимет, тонко выщипанные брови, словно две ниточки, темнее общей капны взъерошенных желтовато-белых волос, спутывающихся с травинками. Красная темная, матовая помада полностью смазалась с её губ, а тушь, серыми разводами покрыла щеки, размытые стрелки теперь были размазаны по всему верхнему веку, чёрные отпечатки их доходили теперь до самых висков Кажется у меня нет кончиков пальцев. Их либо никогда не было, либо они стёрлись в край о рукоятку обычного кухонного ножа. И деревянное покрытие, почему-то лишенное лакового покрытия, все красное. Мы даже не так далеко в лесу, но я не боюсь того, что через толщи лесного покрова, все ещё отчётливо слышен гудеж оживленной трассы. Рано или поздно меня поймают. В этот вечер я перечеркнул свою жизнь, но одновременно и спас себя, научился дышать вновь и понял наконец, что реально значит жить. И нет, мы с ней никогда, по- настоящему не наслаждались, даже когда я вжимал её в смятое постельное белье. Было ощущение, что дыхание совершенно спокойно, но на самом деле, если кто-то увидел бы все это со стороны, то я дышал словно подстреленный зверь. Делая резкие вдохи и выдохи в разрывающуюся грудную клетку, пытался уловить свежий воздух. Жаль, что мои лёгкие оказались проткнуты железным прутом, который я сам в себя и вставил, наверное из них стоит откачать кровь. Но страх рано или поздно должен был появится и он появился. Появился так неожиданно. Я знал, что мне нужно срочно копать, копать глубоко, настолько насколько я могу сделать это своими ослабевшими руками. Я принялся разгребать землю рядом. Идеальных преступлений не существует. Каждый убийца, похоже, был найден и получил по заслугам. Больше я не восхищаюсь её красотой, а тяну за длинную, костлявую руку за быстро вырытую, за 2 часа, что показались мне мигом яму. Она хотела кайфануть, но получила несколько ножевых под ребра. А теперь лежит похороненная, со всеми вещами, что были при ней, кроме одной. Я забрал её ежедневник. Маленький блокнотик где она писала буквально все. От эмоций, до планов, от планов до обязанностей на день, от обязанностей на день до дозировок... И все по новой. Я должен был оставить себе хоть что-то на память. Нельзя было отсавить мою красавицу просто сгнить забытой в этой земле. Её родители решат, что она сбежат, она ведь так делала ни раз, они уже смирились. Я буду исключением, меня точно не поймают. Потому, что ничего не продумано, подлецам же везёт, пьянниц бог бережёт. Даже если схватят не дадут много, я все таки несовершеннолетний. Дрожу как осиновый лист, как моя умертвленная девчонка бывало, впадая в истерику, когда мне приходилось становится самым понимающим, прикладываясь к её лбу. Я делал вид, что у нас все в порядке, что все что между нами абсолютно здорово, никаких признаков того, что могло нагонять предрстережений. У неё ведь, попросту никого кроме меня не было. Совсем никого, некуда пойти. С особой страстью я тогда прижимал сладость и горечь к своей груди, пока та пылающими слезами обжигала мою кожу сквозь футболку. Я поглаживал её мокрую спину и доходящие до торчащих сквозь открытый чёрный топ, лопатки. У неё часто случались приступы, но мне не совсем было интересно от чего это. Нина ведь была настолько глупа, что анализ собственной личности это слишком тяжело, для такой пустышки. Она была красива и любила меня, мне хватало этого для того, чтобы бесконечно унижаться и считать её по сей день, чем-то вроде божества. А я получается Ииуда. Такая преданная и глупая, что мне становилось тошно, когда я вспоминал, и резко мягкий, светлый образ марался в грязи реальности. Она лишь грязная шлюха. Весь страх при таких мыслях снова уходит, ведь получается я только очистил мир от грязи. Её ведь и так много. Осталось понять как оказаться дома, не замеченным в её жидкости.