Домик в деревне

– "Одуванчик в жопу тычет – ах, какая благодать!" - Сережа корчит рожу и пинает какую-то растительность на территории участка. – Погуляем по лесу, обнимем березу. Вот с березами и ебись, Волков. Разумовский на говно исходился страшно, отказываясь проникаться деревней. Олег устал спорить, что в Италии и Франции точно такие же деревни с коровами и говном, только фермеры там вместо "блять" кричат "merde", вот и вся разница. – У тебя во Вместе все посты про римские каникулы, как ты думаешь, где тебя будут как Ганнибала Лектера первым делом искать? – Олег жарил картошку, отвлекаясь только на сигарету, зажатую в зубах. Очень хотелось вдавить ее в одного рыжего-противного, игнорирующего все старания Волкова. Переругиваться через открытую дверь, пока он на кухне, а Серый где-то на улице терроризирует местную флору, неудобно. Но желание ворчливо посраться побеждает все неудобства.   – Этот во Флоренции ныкался, а я бы в Венеции сидел! – Хуеции. Думаешь, местные жандармы тебя бы не выдали под белы рученьки русским ментам? Кричали бы "сеньор Разумовский, ваши золотые мокасины выдают в вас настоящего итальянца, оставайтесь у нас, сколько хотите"? – А с золотыми мокасинами-то что не так... Олег какое-то время думает над тем, чтобы выдать Серому палку для пиздинья крапивы, чтобы тот душу отвёл и перестал мандеть. Быстро отметает эту идею как травмоопасную – сам же потом будет ходить с этой палкой в жопе. И крапивой сверху по голове добьют, чтобы наверняка. Разумовский хорошо справляется и без палки, чисто из природной вредности топча весь сад и огород. Олегу весь этот бунт был виден из окна. Он тушит сигарету и выкидывает окурок в мусорное ведро. – Огурцы пощади, нехристь. Салат с чем потом жрать будем? – Жри с чем хочешь, дачник-садовод. Волков чешет отрастающую обратно бороду ("– Олежа, ну побрейся хоть. Чувствую себя заложницей у моджахеда") и окидывает взглядом участок из окна. Всё очень даже душевно. Вон, яблоня плодоносит, цветочки всякие, грядочки. Есть даже уродливая как грех беседка, где можно вечерами пить чай и играть в карты. После казарм, палаток в пустынях и ночевок в канавах в обнимку с пулемётом Волкову это все кажется райским садом прям у боженьки за пазухой. Крыша немного протекает, но Олег её завтра подлатает, когда инструменты в сарае найдёт. Рядом приятно шумит лесок, где берёзы шелестят что-то на своём березовом. К картошке в закромах родины находятся закрутки с помидорами. Олег кладёт их на тарелки к подстывающей румяной картошке с чесноком и строгает нехитрый салатик. Что ещё человеку нужно для счастья? – Волков, если здесь нет водопровода, я реально тебя к мёртвым отправлю. Ах да, водопровод. Он реально есть, но Олегу хочется заставить Разумовского неделю мыться из ведра чисто из вредности. В детдоме и не такое бывало, а как вырос, так сразу водопровод ему надо и Венецию. Хуй тебе за щеку, Сереженька. – А у Рубинштейна что, ванная на львиных лапах специально для тебя была? – Олег прекрасно знает, как в дурках моют постояльцев – раз в неделю и из шланга. Если повезёт, попадутся общие душевые эпохи расцвета советской сантехники. – Между прочим, была! Мне разрешалось мыться в ней каждые три дня. И кондиционер для волос выдали, когда поняли, что я его вместо сгущёнки жрать не собираюсь, – Серый заползает в дом, вдоволь набуянившись в саду. Гроза коррупционеров, ментов и садовых цветочков. Разумовский смотрит на картошку с отвращением, помидоры так вообще вызывают у него на лице что-то похожее на инсульт. Волков игнорирует его выебоны и с довольным видом выуживает из банки кусочек маринованого чеснока. Вкусный, зараза. Для человека, которого пару дней назад на вертолёте вытащили из дурки, Разумовский выебывался безбожно много. Правильно говорят, понты дороже денег. Денег теперь, кстати, и не было. Всего, что было не арестовано и не изъято, хватило на полуразвалившийся домик в глухой жопе Сибири. Зато территория большая и соседи далеко. Деревня наглухо вымерла ещё до распада совка, и они были в блаженной глуши одни. Ближайший жилой участок был в двадцати минутах ходьбы, где-то в соседнем посёлке. Разумовского это категорически не устраивало. Он упорно ебал мозг особняком в Венеции, а на вопросы о том, на какие шиши они бы его сняли, отмалчивался. Выйдя из этого спора победителем, Олег купил Серому утешительный приз – панамку, чтоб нос не обгорал. Серый визжал и грозился эту панамку протащить по всему ЖКТ Олега, начав с обратной стороны. По-русски – засунуть туда, где солнце не светит. В жопу, короче. – Ешь давай. Сквозь тебя скоро просвечивать будет. Рубинштейн разорился на кондиционере и на еду для тебя не хватило? – Я добровольно голодал, это был мой протест. Олег хотел спросить, протест против чего: принудительного заключения после массовых убийств и разрушений или кондиционера, не подходящего Сереженому типу волос, но решил промолчать. Кто-то из них должен быть взрослым и умным. Ужинали после этого молча. Серый уничтожал картошку, облизывая вилку. И даже помидоры лопал. А пиздежа-то сколько было. Волков решает пойти на мировую и закрепить успех в усмирении особо буйного: – Хочешь, баньку тебе затоплю? И волосы расчешу. А потом чай в беседке пить будем. Пока париться будешь, я к нему плюшек напеку, – Сережа старательно обдумывает, решая, чего ему хочется больше: выебываться или плюшек. Побеждает что-то среднее. – Я в этот бомжатник плешивый мыться не пойду. Плюшки пеки, – говорит царским тоном, каким, видимо, работников своей многомиллионной компании посылал делать важные дела. Мол, давай, холоп, паши. Царь-батюшка, так и быть, разрешает на него побатрачить. Волков на вечном подсосе у припадочной царевны-несмеяны быть не собирается. Не для того они вместе в детдоме сухарики после уроков пиздили и жрали. – Краса моя, я ж к тебе со всей душой. А могу и без души. Меня в армии не только унитазы щёткой чистить учили. Я ж для тебя всё, а ты мне носом воротишь и команды читаешь. Совсем ахуел там в своей башне? Я, блять, жопу свою под пули подставлял, пока тебя вытаскивал. А мог сказать: "Вот это Серый ебу дал, ну пусть посидит, полечится, а я пойду жить-поживать на гражданке и в хуй не дуть". О таком ты не думал? В глазах Разумовского читается, что нет, не думал. А стоило. Волков быстро сдувается, потому что понимает, что реально не думал, потому что так верил в него. Верил, что никогда бы не бросил и не забыл. Олег решает сворачивать воспитательную беседу. Где-то одиноко начинает стрекотать сверчок. Мошкара и прочая нечисть кружится над лампой. – Топи свою баню. И картошка вкусная, давно такой не ел. Вот такой "Домик в деревне" у них и получается. После бани и чая в беседке Разумовский подозрительно тихий. Видать, реально проняло. А может пар банный всю дурь выгнал, не зря же сказки всякие про русскую баню сочиняют. Раздвоение личности и общую маньячность она, может, и не лечит, но мозги прочищает. На пару разгадывают какой-то доисторический кроссворд. Серый закатывает глаза, когда Олег не знает, что такое "провансальский поэт-певец". – Трубадур это потому что они в трубы дули, или че? – "Или че", – противно передразнивает Сережа. Знаток средневекового литературного процесса, бля. После бани ему выдали обычные треники и футболку с какой-то всратой совой. – Прости, в ЦУМ твой говнопидорский заскочить не успел как-то, – говорит Олег, протягивая ему чистую одежду. – Говнопидорство – это твои футболки с волками и Арией. Спать укладываются на противно скрипящей кровати. С простынями в мелкий цветочек и наволочками в турецкий огурец. Из открытого окна приятно пахнет цветами и травой, нагретыми за день. Одинокий сверчок больше не одинокий, их теперь там целая компашка стрекочет. Олег проваливается в приятный сон, уткнувшись носом куда-то в Серёжу, пахнувшего дубовым веником и хозяйственным мылом. Гораздо пизже всяких там томов фордов и блэк опиумов. И просыпается от крика. – Что значит, здесь нет интернета?! Да ептыж.