Слева направо и назад

      Фир терпеть не мог несколько вещей: когда топорно лгали и тут же сыпались на этом, когда крали у слепых, когда родители навязывали детям свои мечты, а спокойные псы зверели от голода на цепи, когда вымещали гнев на слабых, когда в пробке не пропускали отчаянно сигналящую машину «Скорой помощи», наоборот, — уплотняли ряды, а потом вдруг резко проявляли милость, чтобы рвануть за ней по освобождëнной крайней полосе… А ещё Фир не выносил Гришкиных слёз: сразу перехватывало дыхание и душило, словно он сам был во всём виноват. А это чудо без перьев именно сейчас всхлипывало всё громче и рвало сердце в клочья. Или что-то ещё в груди, такое добровольно-покорное и болючее, если долго жить по совести.       В салоне реанимобиля, помимо Фира и Гриши, были ещё Мирон, врач и фельдшер. Два взрослых ответственных мужика, а не тренирующиеся на больных ребята в татуировках. Фир не собирался обижать новоиспечённых эскулапов, но печальный опыт блокировал доверие в зародыше. Мирон был без сознания, именно поэтому так завывала сирена на скорой, и всё сильнее хмурились опытные врачи.       — Не подводи нас, дружище, держись… — Фир скрипнул зубами и заглянул в бледное лицо молодого мужчины. Свежая кровь на его губах слегка пузырилась. Плохо! Врачи видят и пытаются помочь, скорее всего, ребром пробило лёгкое, есть внутреннее кровотечение. Мирон тщательно зафиксирован, потому что есть вероятность, что сломаны не только ноги и рука, но сместились позвонки, неважно в каком отделе…       — Ты родился в рубашке, я знаю! Он же в ней родился, помнишь?! — Фир почти накричал на Гришку, тот вскинул мокрые ресницы. Такие ресницы мужику не полагаются просто так! Вот Фир свои сжëг. Нечаянно. Правда, они снова отросли короткой густой щёткой, сделав восточный разрез глаз ещё выразительней. А вот у Гришки зенки и без ресниц в пол-лица, а с ними — просто огромные. Когда залиты слезами, как сейчас, бездонные озера — хоть топись от бессилия — не успокоить.       — Не реви! — Гришка даже сжался от грубоватого рыка, но пальцев Мирона не отпустил. — Он человек, он сильнее нас!       — Сейчас нет… Сейчас он почти не дышит… — прошелестел ответ. Где же его хвалëная вера, когда так необходима?! Путь праведника прям…       Фир не выдержал, долго крепил гнев, и вдруг разнесло на осколки:       — Кто его отправил туда?! Я?! Я как раз отговаривал! Просил себя поберечь! Но есть же Гриша! Громоглас! Доблесть, совесть, честь, великосердие, безграничная правильность и самопожертвование! — врачи вздрогнули и склонились над Мироном. А истошный вой сирены вдруг перекричал тихий затухающий писк электрокардиографа. Не просто заглушил, а резанул по ушам. При таких переломах сердечно-лёгочная реанимация вручную доломает Мирону грудную клетку… Остаётся дефибрилляция и ещё какая-то маска, да аппарат искусственной вентиляции лёгких… Чтобы помочь ему задышать. Люди невероятно изобретательны и мудры.       Гришки, наверное, на минуту не стало, таким омертвелым он показался Фиру. Захотелось себя порвать в клочья за то, что утопил пацана в неподъёмном количестве вины.       — Мир спас мальчика… Ты же знаешь… Он должен был это сделать… — как молитву в оправдание шептал Гришка, срываясь на хрип, но легче не становилось. Боль накатывала, тяжесть давила, прижимала к земле.       — Вот именно. Так просто и понятно. ДОЛЖЕН БЫЛ! А с хрена бы не подумать о себе?! Сейчас Мир лежит перед нами раздавленный и переломанный, обожжённый… А мог бы жить и спасти ещё много людей! Если бы… он сделал выбор! Если бы никто справа не пел в уши о спасении любой ценой!       — Разряд! — голос врача встряхнул Фира и Гришу, словно это их обоих шарахнуло током.       Лимонная скорая, казалось, понеслась, как гоночный болид, стала светящейся огненной веной на асфальтовой полосе.       — Помогай, чудотворец! Делай нам зелёный свет! — Фир едва не схватил сам себя за горло. Добивая Гришку, он отрывал от себя каждое слово с куском плоти. Светло-русые взмокшие кудри на поникшей голове тряслись, молитва прерывалась всхлипами.       — Ты же знаешь… я не могу… нарушать…       — А-а-а-а, чтоб тебя! Терпи и дальше, праведник! Семь раз упадëшь и встанешь! — Фир повернулся к окошку, через которое было видно дорожное полотно с мелькающими столбами. — Мне-то грешить не привыкать.       Светофоры послушно переключались. Глаза Фира высверкивали алым. Где-то на границе привычно-рефлекторного земного выдоха он понимал, что не прав. Гришка не мог поступить иначе, у него тоже не было выбора. Фир накрыл тёмной ладонью пшеничные кудряшки и обжёгся сильнее, чем от адского пламени. Потом переложил руку фельдшера на середину плеча Мирона, туда, где нужно было пережать разорванную артерию. Медик молниеносно обхватил пострадавшее плечо четырьмя пальцами. Этого Гришка, кажется, не увидел.       — Ты всё сделал правильно, слышишь? Он лучший, да? Миру оставалось только спасти мальчишку ценой своей жизни? Последняя капля. А тебе — смотреть на это через море слëз.       Гришка всхлипнул и упал лицом в ладонь Мирона, такую же опалëнную, как и у Фира. У кого-то есть выбор, у кого-то долг. Врачи отвоевали спасателю Мирону Смирнову ещё несколько минут жизни. То, с какой волей и силой это делали не-ангелы и не-демоны, было достойно награды высшей степени. Фир сморгнул, почти обдирая подсохшую роговицу глаз. Он пылал изнутри. Гришка вдруг второй рукой схватился за пальцы Фира: из ярких синих глаз полилось умиротворение. Усмиряло, согревало, лечило, несло покой.       — Какой он у тебя по счëту, м, Смотрящий? — Фир мотнул головой на Мирона. — Не говори. Знаю, что тысячный настоящий герой. А у меня — первый настоящий друг, так просто подставивший плечо. Я и не подозревал, кого уравновесил. Правостороннее чудо, которое не запачкает ни одно нечестивое демоническое чувство!       Фир когда-то разбил своё имя на куски, чтобы забыть насовсем и остаться невнятным и тихим отголоском прежней силы. Всё случилось неожиданно.       — Ты такой наивный, Гриш, и славный! Но выиграл его честно, — хрипловато произнёс Фир и улыбнулся, сминая гнев, как тонкую фольгу. — Не представляешь, как же я буду по вам скучать!       Льдистые серые глаза под острыми рогами стали опасно неподвижными, словно застывшая эпоксидная смола на резко побледневшей кожаной коре. Гришка вскинулся над Мироном:       — Я не понимаю… Почему?! Разве ты не должен…       — Тихо ты, Белокрылый, не рассказывай мне о долге. Вы-то вдвоём отправитесь в рай. А я — нет.       Гришка схватился за грудь, он так долго боролся за Мирона, что незаметно для себя привык к Фиру. Привязался. Спорил, смеялся над шутками, обижался на грубость, удерживал на крутых поворотах и человека, и демона на левом плече. И вдруг научился. Понял, что в погоне за любовью Отца, забыл о его любви к людям.       — Это неправильно! — простонал белокурый ангел. — Тебе нельзя потеряться снова!       Сильная жилистая рука притянула к себе.       — Что мне будет? Падать ниже самого дна Земли, туда, где мне самое место. До сих пор не понял, что за сила вытащила меня на свет. И для чего.       — Для этого самого дня, Фир! Чтобы ты помог ему! — Гришка указал на Мирона. Душа человека всё ещё цеплялась за тело истончающимися на глазах нитями. — Дай им знак, укажи, где утекает жизнь. Ты же видишь. И умеешь.       Длинные сильные пальцы демона чуть дрогнули.       — Слева направо и обратно. Как же непросто быть человеком и испытывать чувства привязанности и любви. Я могу поменять плечи и вернуться, ты — нет.       Гришка попытался заглянуть глубже, но демон не пустил. Он мог и хотел помочь; раньше врачевал из любопытства, больше наблюдая, помогает лечение или делает муки долгими и невыносимыми. Фир был родом из страны Увечий и боли не боялся, на себе пробовал многие лекарские методы и приёмы. Люди были сильными и хрупкими одновременно. При всей несгибаемости воли, их кости ломались, как сухие ветки, стоило надавить посильнее, лопались вены и сухожилия. Но при этом находились такие, что были способны удержать небо — многотонную плиту над своими близкими.       — Фир, я буду молиться, чтобы тебя оставили. Найти тебе нового человека. Очень хорошего. С правом выбора.       Карету скорой помощи наполнило гулкое гудение, словно утерянный звук пробил себе дорогу из ледяного безмолвия скорби. Гриша даже уши закрыл, чтобы выдержали отвыкшие от небесных труб барабанные перепонки.       — У-у-фир-р-р! — провыла сирена над головами, словно провозглашая выход главных действующих лиц.       — Григори, Наблюдатель, ангел-хранитель, вас было сотни безмерно сильных, но ты отбросил свой меч, стал лучом на правом плече и повёл дорогого Человека не в иллюзию рая, а к свету и спасению души. Мирон всегда знал, как ему поступить и без нас. Он стал пожарным по зову сердца, и каждый раз принимал обдуманное решение — спасать. Наши голоса справа и слева придавали ему сил в огне, Мир никогда не оставался один. И сейчас мы рядом.       Гришка широко раскрытыми глазами смотрел на демона. Оба наконец-то увидели себя настоящих, отразившись друг в друге. Кардиограмма показывала слабое, но всё же биение сердца. Усталые врачи наконец-то сели, наблюдать и хранить ломаную линию жизни. Со стороны могло показаться, что для медиков происходящее было обычным делом, работой, но на их плечах тоже выдохнули справа и слева.       Получилось! Отвоевали! Довезут!       Молодому человеку на каталке ещё не было тридцати, а его спутникам — давно за тысячу лет. Они уравновесили друг друга. Закончив латать лёгкое и артерию Мирона, Уфир поднял с пола белое перо.       — Смотри-ка, какие чистые отрастают! — сказал он тихо. Гришка покраснел: эх, благодать!       …Однажды Тëмный Лорд вернулся с бала на Брокенской горе мрачнее своей Преисподней с сильной болью в колене. Всё ворчал, что даже очаровательные ведьмы остаются гнилыми исчадиями внутри. Местные лекари никак не могли найти нужное снадобье от хвори, терзающей Сатану. Они строили неистовые предположения, делали Лорду кровопускания и примочки. Уфир был моложе и немногословнее остальных. Рога его были острыми, как скальпель хирурга. Он учился у людей, считая природу всех болезней земной, а причиной недугов — неуёмность в любых желаниях. Любитель куражей, Светоносный Лорд не смог избежать «французской» болезни? Ну не настолько он был неразборчив в связях, хотя и не отрицал такой оказии. Уфир сделал пару исследований и пополнил ряд своих званий — главврач Преисподней. Всё оказалось намного проще: в Девятом круге, вмерзая в ледяное озеро, Сатана переохладился. Присовокупить жестокую болезнь сильных мира сего можно было в любой момент. Оставался главный вопрос, почему Великий Лорд страдал от артралгии как простой человек? Любовь к женщинам и хорошему в любое время года вину, философские разговоры на закате и тяжелая скорбь на Вершине Мира, где Падший молчал, глядя то вниз, то вверх.       — Почему это происходит, Уфир? И почему я не хочу положить этому конец?       Врач лёгкими касаниями мазал распухшее, деформированное колено Господина и обдумывал ответ. Наконец, он выпрямился во весь огромный рост.       — Вам необходима постоянная боль, ибо тогда бессмертие не кажется таким невыносимо долгим. Боль заземляет всех и уравнивает. Порой мне кажется, что эту кару вы придумали сами для себя. Чтобы быть похожим на Его любимых людей.       — У каждого свой крест. И просто повисеть на нём не значит возродиться Богом. Ты мог бы клеймить меня гонореей… — Сатана поморщился, но встал.       — Диагноз неоднозначен, мессир. Пока мы говорим с вами, вирусы и бактерии не дремлют. Поменьше водитесь с ведьмами… и принимайте горячие серные ванны.       — Уфир, а ты не хотел бы… слетать на одну занимательную практику? — господин приподнял бровь и стал похож на профессора. — Есть у меня один безнадёжный знакомый… Крылья потерял и себя.       — У меня и тут дел по горло, — Уфир удалился, едва кивнув. Сатана за его спиной только усмехнулся.       Чтобы ангелам, демонам, Богу и Дьяволу было чему учиться, нужно просто отправить их к людям!