Часть 1
14 июля 2024 г., 10:01
Он осторожно переступает порог босыми ногами, чтобы в несколько шагов оказаться рядом с кухонным столом. Из окна падает восхитительно-рассветный оранжевый свет, такой тёплый, но одновременно с тем прохладный, как может быть только во время восхода солнца. Такой, что хочется моментально распахнуть окно, поддаться влиянию погоды и вдыхать, вдыхать свежий утренний воздух, пока в груди не заболит. Потому Чонгук распахивает старенькую балконную дверь и впускает прохладу в кухню. Здесь нет необходимости включать освещение, потому что рассветных лучей достаточно, чтобы озарить рабочую поверхность стола, тонкую деревянную ручку турки и чистую, пустующую плиту.
Чонгук почти пританцовывает, жмурясь, он кружит, переступая с ноги на ногу и блаженно выдыхает, подхватывая турку. Сегодня у него замечательное настроение, даже несмотря на то, что обстоятельства не располагают. Чонгуку на обстоятельства плевать, а прекрасное тёпло-оранжевое утро не виновно в том, что мир таков, какой он есть. Чонгук хочет в залитой утренним светом кухне вдыхать запах свежесваренного кофе и жмуриться, как кот на подоконнике.
Улица встречает его прохладой, которая свойственна только началу июня. Когда вот-вот граничит с приятным теплом, следом за которым придёт летняя удушливость, но он всё равно доволен. Идёт, бредёт себе по улицам, не замечая прохожих и вообще окружающего мира, глядит на небо, на тусклые высотки серого цвета, которые всем вокруг кажутся обыденными и непривлекательными, но у Чонгука всё же превосходное настроение, и он может себе позволить представить, как они — графитовые, тяжёлые, пытаются украсть свет, но солнце всё же побеждает. Он идёт, переступает по плитке с такой лёгкостью, что не передать словами этого ощущения одухотворения в груди.
Пока до его плеча не дотрагиваются.
Резкое прикосновение, его почти с раздражением дёргают, вынуждая обернуться. А когда Чон всё же переводит взгляд на того, кто побеспокоил его в это ужасающе прекрасное утро, голову сводит невыносимой болью. Словно по ушам что-то колотит, бьёт, вынуждая потерять ориентацию в пространстве, почти закричать. Чонгук уши руками затыкает, не имеет возможности прекратить пытку. Писклявый, тонкий звук, который врывается в его сознание, почти заставляет распахнуть рот и вскрикнуть. Губы незнакомца с такими очаровательными, цвета горького шоколада глазами двигаются без остановки. Он говорит, говорит, спрашивает, однако у Чонгука не получается разобрать — речь слишком быстрая и визуально не считывается.
Незнакомец встряхивает его, почти плачет и всё пытается добиться ответа, вот только у него не выходит. Волна эхолокационного сигнала заставляет Чонгука зажмуриться, всхрипнуть — череп отъявленно сводит болью, почти до слёз, которые вот-вот готовы брызнуть из глаз. Он часто выдыхает, всё ещё ощущая на плечах прикосновения незнакомого молодого парня. Он взвыть хочет, лишь бы это прекратилось. Потому судорожно стонет, прежде чем распахнуть глаза, чтобы сбить давление внутри черепа.
Пальцы порхают перед чужим лицом, Чонгук с перепугу забывает, что не все способны его понять, он бледнеет, когда от осознания глаза незнакомца округляются, губы — пухлые, притягательные — сжимаются почти добела. Он Чонгука не понимает и молчит, хлопает длиннющими ресницами, и оба кажутся друг другу до того потерянными и замершими в пространстве среди толпы на оживлённой улице, что становится страшно.
Знаете, есть на Земле самый одинокий кит. Он может общаться только на частоте в пятьдесят два герц, и другие киты его прекрасных песен не слышат. Вот, Чонгук — как этот одинокий кит. Проблема, впрочем, не столько в частоте его восприятия, сколько в том, что Чонгук не слышит ничего.
***
Чимин нервно клацает на следующую ссылку, потирает висок указательным пальцем, чтобы после подпереть скулу рукой. Его пальцы раздражённо порхают над клавиатурой, вбивая новый поисковый запрос, а сидящий в общажной комнате на свободной койке Намджун посмеивается над каким-то глупым рилсом. Он Чимина от здравых мыслей отвлекает, не даёт сосредоточиться, не даёт нервам прийти в порядок. Ну, или же это накрутивший себя Чимин никак не выровняет внутренние воды, обращаясь в глубины сознания. Там всё вспыхивает, воспламеняется от раздражения. Впрочем, Пак никогда не отличался терпеливостью. Он любит получать всё и сразу. А сейчас, когда желаемое попросту отказывается быть в его руках, бесит неимоверно. В их мире есть замечательное явление — родственные души. Они встречаются почти на каждом шагу, у любого — кого ни спроси — есть свой собственный соулмейт. Кто-то тут же в родственную половину влюбляется и заводит семью, кто-то настолько дружески сближается, что почти кажется — они единое целое, друг друга дополняют, договаривают фразы, без лишних слов понимают почти на ментальном уровне. У Намджуна, вот, — Хосок. Его соулмейт объявился ещё на первом курсе, когда Джун чисто по приколу запустил эхо-волну, чтобы доказать однокурснице, что не может быть так просто в поиске соулмейта. И нашёл его. Хо поперхнулся кофе из автомата, разлил его на проходящего мимо преподавателя, а затем послал волну по частоте Джуна в ответ. Намджун спор проиграл, потерял двадцать баксов, зато обрёл Хосока. Доброго, с источающей свет улыбкой, смешливого и пугливого второкурсника, который в нём души не чает. Чимин тогда с удивлением за этим наблюдал, но особо никакого мнения не высказывал. Он не отрицал особенной связи соулмейтов, но сам почему-то пробовать пускать эхо-волну не хотел. До определённого момента. Теперь же это становится его идеей-фикс, до боли необходимо. Вот только проблема: на какой бы частоте ни пытался запустить эхо Пак, соулмейт не находился. Их организм по-особенному устроен, и даже врачи выдвигают слишком много теорий по поводу того, откуда эти самые эхо-волны берутся. Кто-то твердит, что это способность их голосовых связок, другие утверждают, что такого результата позволяют добиться уши и нос — ведь киты, которые в принципе общаются этим способом, эхо-волны исторгают с помощью носа и горла. Третьи вообще выдвигают теорию, что эхо-волны создаёт селезёнка. Чимин над этим смеётся, он отчего-то даже не хочет искать источник локационных волн, а просто силится их посылать. Он читал истории о том, как соулмейты находились на нереально огромных расстояниях, буквально на разных полушариях планеты — настолько чудотворны и особенны эхо-волны. Почему тогда на природной, доступной Чимину частоте по-прежнему тишина? Навязчивая идея появилась после пьянки, когда он жаловался Хосоку на несправедливость жизни и только бросившую его девушку. Хо тогда предложил: — А запусти эхо, — потягивая коктейль, выдал он, пока Намджун с феерическим успехом Тэхёну проигрывал в карты за их спинами. — Может, твой соулмейт найдётся и не придётся больше думать о всяких высокомерных рыжих стервах. Чимин тогда усмехнулся, назвал идею Хосока отстоем, а сам втайне задумался. А вдруг, как у Джуна и Хо, где-то поблизости некто ожидает, пока его достигнет Чиминова эхо-волна? Вдруг кто-то его ждёт и хочет? Он головой помотал, однако глубоко в душе семя сомнения поселилось без его ведома. Чимин долго держался, не хотел эхо запускать, но глядя на счастливых Джуна и Хосока, которым даже говорить не надо, чтобы друг друга понять, тихо завидовал. Он тоже бы хотел, чтобы как в сказке, как во всех газетных вырезках и статьях в интернете его вдруг осенило, донеслась волна чужой «песни». Соулмейты ведь особенные. Они такие таинственные, словно подёрнутые дымкой, что дрожь по коже. И в одну из ночей, тихонько выбравшись из комнаты общежития, чтобы Намджуна не разбудить, прокрался на балкон, который студенты эксплуатируют в качестве курилки, и там застыл. Его плечи обдавало ноябрьским ветром, кожа покрывалась мурашками, а Чимин затягивался сигаретным дымом и уже едва сдерживался. «Твою эхо-волну может уловить только родственная душа», — так твердили все заголовки статей и ответы на форумах. Чимин тогда глубоко вздыхал, словно себя отговаривал. Но толика белой зависти к друзьям, неспокойная, неусидчивая и любопытная задница всё подбивали его хотя бы просто попробовать. Быть может, соулмейт бы сразу не откликнулся. Быть может, это оказалось бы его судьбой… И Чимин впервые призвал эхо-волну. Она тёплым касанием поднималась из линии над пупком, голосовые связки неосязаемо задрожали, в носу немного засвербило, пока волна тепла всё рвалась изнутри. Чимин смеживал веки, позволяя эхо-волне раскатываться по окрестностям, нестись как можно дальше. Он себе её представлял голубоватыми импульсами, потоками энергии, которую заметить и увидеть может только его соулмейт. Эхо — высокое, словно натянутая струна, оно звенело и отдавалось прямо в черепе. Однако в ту ночь Чимин не дозвался, ответа не получил от того, от кого больше всего хочет теперь. Никто не ответил ему ни во второй, ни в пятый, ни в тринадцатый раз. Никто будто бы не слышал его эхо, никто не воспринимал. — Ты опять? — вздёргивает бровь Намджун, отрываясь от экрана телефона. — Чимин, зачем себе душу травишь?.. Пак брови нахмуривает и открывает новую ссылку, всё стараясь игнорировать друга и соседа по комнате. Да, он опять. Он будет искать информацию об эхо-волнах и соулмейтах, пока не поймёт, почему не получает ответа. Потому всё ищет и ищет, перерывает все доступные источники информации в интернете и газетах. Возможно, такие случаи, как у него, уже происходили. Есть, конечно, вероятность самая страшная — родственная душа может быть мертва, да только что-то потаённое в груди Чимина подсказывает: это не так. — Я его найду, — бубнит Пак, вынуждая Намджуна устало откинуть голову и легко стукнуться затылком о стенку. — Я теперь не отстану, пока не отыщу. Все пишут, что не бывает так, чтобы на эхо-волны никто не ответил, если жив. А я верю, что он жив. Намджун болезненно губы сжимает, ему будто бы на друга больно смотреть, но ничего в противовес не говорит. Он сам себе на уме, и пусть уже пытался Пака облагоразумить, теперь не мучает его попытками отговорить от поиска по эхо-локации. Чимин упрям, он если что-то задумал, то дойдёт до конца, но своё не отпустит. Будет носом рыть землю. Вот только Джуну жаль, если он себя в этом поиске умудрится потерять. Чимин же пробегая глазами по уже рябящему перед взором тексту с монитора, вдруг весь подбирается. Это привлекает внимание Намджуна, друг поднимается с кровати и приближается, чтобы тут же, прищурившись, ведь очки где-то на тумбочке, начать вглядываться в статью вместе с Чимином. А тот бегло начинает читать.ФЕНОМЕН ПЯТИДЕСЯТИ ДВУХ ГЕРЦ. АВТОР СТАТЬИ МУРОМИ ХАОЯЗАКИ.
Люди в наше время привыкли воспринимать некоторые вещи, как данность. Способность дышать, видеть, слышать и жить — уже не так ценны, как ранее, о них задумываются лишь в моменты, когда могут подобных благ лишиться. Ещё сто-сто пятьдесят лет назад соулмейты были для человечества чудом. О них трубили по всей планете, о них писали книги и сказки, их исследовали, изучали, пытались найти ответ на волнующий вопрос «Как?». Но даже в наше время это по-прежнему остаётся загадкой, и мы можем только выдвигать новые и новые теории относительно причин и способов возникновения такого понятия, как «родственная душа». Конечно же, кое-что за такой большой промежуток времени узнать мы успели. Родственная душа — таинственная, но чудесная личность, которая вызывает в нас не просто эмоции. Все человеческие гормоны в теле бушуют, зашкаливают психологические показатели, возбуждается нервная система. Они — словно идеальный партнёр, которого мы считываем на глубинном, низменном и, даже можно сказать, животном уровне. Соулмейты дарят покой и умиротворение, способствуют выздоровлению даже во многих особо тяжёлых случаях, становятся спутниками жизни или же самыми близкими друзьями. Соулмейтами могут являться родственники, а могут люди с другого конца Земли. Но то, что объединяет всех соулмейтов и делает в то же время их отличительными друг от друга — эхолокационные волны, или — эхо-волны, как называют их в простонародье. Эхо-волны до сих пор необъяснимая никем причуда, явление в теле человека, которому так и не нашли причин, мотивов и истоков. Никто не может понять, откуда волны взялись, как их производит человеческий организм, как их воспринимает — тоже. Но факт остаётся фактом: эхо-волны — это единственный способ отыскать свою родственную душу. Однако сегодня мне хотелось бы пояснить пользователям интернет-пространства немного другое ответвление темы соулмейтов, а именно ответить на вопрос: «Почему я не могу найти родственную душу?». Сегодня мы обсудим феномен «Пятидесяти двух герц». Он заключается в том, что некоторые люди испытывают затруднения в том, чтобы отыскать свою родственную душу как раз-таки из-за тех самых эхолокационных волн, которые нас с вами всех связывают. Дело в том, что если у человека есть какая-либо сенсорная депривация, то есть, нарушение одного из основных опорных чувств человека, то и его эхо-волны меняются. Ослепшие люди могут лучше слышать, их частота меняется из исходной на другую — более низкую или более высокую. Люди, не способные говорить — начинают слышать более грубые частоты, которые были вне зоны досягаемости для них прежде. А люди с нарушениями или полной потерей слуха — отдельная тема для статьи. В честь них и назван феномен пятидесяти двух герц. Множество учёных проводили исследования в этом ключе, изучали людей с сенсорной депривацией, чтобы отыскать эту самую лазейку. Всё из-за нашей нервной системы: по причине сбоя в основных механизмах организма, человек перестраивается, адаптируется и, как поняли учёные, эхо-волны следуют за ним, изменяясь. И их частоты изредка оказываются настолько недосягаемыми, что люди прикладывают просто титанические усилия для того, чтобы отыскать своего «одинокого кита», в честь которого феномен назвали. Эти киты улавливают и «поют» лишь на частоте пятидесяти двух герц, оттого остальные особи их попросту не слышат. Хочу поделиться с вами историей Барнса и Хэйзел (имена изменены ради конфиденциальности испытуемых). Барнс всегда мечтал о соулмейте, но никак не мог его отыскать. Сколько бы волн он ни посылал, на них не приходил ответ. И к тридцати семи годам Барнс уже отчаялся, пока не наткнулся на статью одного учёного-генетика, который как раз изучал феномен. Тогда Барнс решил обратиться к нему за помощью, потому что уж очень жаждал встретиться со своей родственной душой. Они проводили множество эксперментов, чтобы попробовать отыскать его «одинокого кита», перепробовали разные частоты, которые доходили до сумасшедше низких и высоких, но соулмейт всё не отзывался. Барнс уже снова начинал впадать в отчаяние, когда учёный предложил ему самую низкую частоту, ту, которую обнаружили при поиске эхо-волн между ребёнком и матерью. Она исчезает сразу после рождения, способная наладить контакт только в утробе. Это было отчаянным и смелым решением, но Барнс был готов на что угодно, даже частично навредить себе, чтобы отыскать своего «одинокого кита». Учёный подобрал самые близкие волны к той самой утробной частоте, составил алгоритм, как Барнсу нужно действовать, и — о чудо! — одинокий кит ответил Барнсу! Им оказалась сорока двух летняя Хэйзел, которая от рождения была глухо-немой и не способной к восприятию никаких частот, кроме той самой, приближенной к утробной. Представляете, какое чудо? Упорство Барнса всё же привело его к Хэйзел. Если вы читаете этот текст от отчаяния, от бесконечных попыток найти родственную душу, то знайте — вы лишь не бросайте то, что начали. Быть может, ваш соулмейт и есть тот самый пятидесятидвухгерцевый кит. Чимин и Намджун одновременно отрываются от экрана и смотрят друг на друга. — Ну, — тянет растеряно Джун, пока взгляд Чимина оживляется, — это многое может объяснить. — Мой соулмейт просто особенный, — ухмыляется Пак, откидываясь на спинку компьютерного кресла и закидывая руки за голову. — Я ведь говорил, что найду. Видишь — уже на половине пути!***
Чимин и правда упёртый. И своей упёртостью он доводит не только себя, но и всех окружающих людей. Ему пришлось просить Джуна и Хо, чтобы те ему помогали в определении частот и способе их запуска. Хосок сразу же загорелся поиском, но Намджун делал это с явной неохотой, что вызывало внутри Чимина всплески непонимания. Сидя теперь в кафе, пока за окном метёт пушистыми хлопьями декабрьский снег, он буравит друга взглядом. — Что не так? — в лоб спрашивает Чимин, разбалтывая десертной ложкой сахар в своём имбирном чае, пока Джун лениво провожает снежинки за стеклом глазами. — Тебе нестрашно? — тихо спрашивает он, всё ещё уставляясь за пределы тёплого кафе. — Нестрашно что? — с нажимом задаёт вопрос снова Пак, а сам после вгрызается в сладкий бок пончика и пачкает в сахарной пудре пальцы. — Ну, искать его. Ты ведь сам читал, что это могут быть люди с нарушениями. Чимин удивлённо поднимает голову и воззряется на приятеля так, словно он оскорбил его мать. Намджун переводит взгляд на Пака и моргает, всё ещё кажется флегматичным и расслабленным, отнюдь губы его чуть поджимаются. — Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — как-то более прохладно говорит Чимин и откусывает новый кусочек пончика. — Твой соулмейт, возможно, инвалид, Чимин, — с нажимом повторяет Джун, уже кажется не столько меланхоличным, сколько серьёзным и настойчивым. Чимин отчасти готов. Он думал об этом ещё в тот вечер, когда нашёл феномен пятидесяти двух герц, он перемалывал в уме разные вероятности, разные развития событий и всё же пришёл к выводу, что ему всё равно. Отчаянное желание и нужда толкают Чимина вперёд. Его соулмейт не инвалид. Он особенный. Он его пятидесятидвухгерцевый кит. И Чимину плевать, будет ли он слепым, немым или глухим, а может, всем сразу, Пак хочет его отыскать и он отыщет. Это уже не просто дело принципа — Чимина всем нутром тянет. Что-то, что, как и эхо-волны по-прежнему остаётся необъяснимым, не позволяет Чимину отступить. И он этому чувству почему-то доверяет. Философы твердят, что родственная душа приходит тогда, когда она необходима. Они уверены в том, что Вселенная посылает их в тех случаях, когда человеку нужна помощь извне, чтобы что-то преодолеть, потому Чимин тоже с ними в этом вопросе солидарен. Всем нутром ведь ощущает, как нужен ему соулмейт, и как сам Пак нуждается в «одиноком ките». — И что? — смело, броско, с совершенно пламенным взглядом выдаёт он Намджуну, прожевав пончик. — Он особенный, Джун. — Это тяжело. — Я знаю. — Ты можешь пожалеть, — настаивает друг, словно хочет отговорить Чимина от поиска, что начинает прилично злить. — Не пожалею, — довольно грубо отвечает Пак и хмурится, его красивые брови сходятся на переносице, а чёлка тёмного, почти графитового цвета вздрагивает от обилия эмоций. Разве Джун не может его понять? У него есть Хосок, а сам Чимин без своего соулмейта ощущает некую неполноценность, словно у него выдрали кусок. Ранее не пытавшийся его отыскать, теперь Пак помешался на этой идее, ощущая ту самую потустороннюю связь и нужду. Намджун только пристыженно опускает глаза и молчит, видимо, осознав, какую бурю внутри Чимина вызвал. А тот старается успокоить цунами в грудной клетке. И снова пытается отправить эхо-волны, словно утопающий, тянущийся за кругом-спасителем, но единственное, что его встречает — молчаливая, тоскливая пустота.***
Они несколько месяцев помимо учёбы и активной студенческой жизни изучали материалы про частоты. Хосок самоотверженно корпел вместе с Чимином, отыскивая способы, как призвать ту или иную частоту. Они вчитывались в строчки статей учёных, даже когда буквы уже расплывались перед глазами. Незаметно пришла весна, так же незаметно она закончивается, однако ничего, что бы удовлетворило Пака нет. Ни одна из частот ему не отвечает. Ни одна проклятая волна не откликается. Он уже совсем начинает впадать в отчаяние, когда их тащат на экскурсию в Пусан. Ехать Чимин совсем не хочет, однако Намджун всё же уговаривает его, почти заставляет: — Ты три месяца безвылазно ищешь! — прикрикивает друг. — Очнись, мы тоже в тебе нуждаемся! Поехали, развеемся, отдохнём, посмотрим Пусан и его красоты, скоро лето. Я хочу с тобой и Хо на Чеджу, а не торчать в комнате и искать твоего «кита». Намджун выглядит поистине воинственно, мужественно, что даже Чимин тушуется. — Чимин, соулмейт — это чудесно, — старается своим мягким голосом хоть чуточку приободрить Пака Хосок, — но про реальную жизнь нельзя забывать… Чимин может понять друзей, а те искренне стараются понять его. Но выходит как выходит, и Пак просто пристыженно забирается в компьютерное кресло с ногами, раздумывая. Парни правы: жизнь проходит мимо него, она утекает сквозь пальцы. И, честно признаться, Чимин устал. Он вымотал себя, а результата так и не получил, только тишину и отсутствие эхо-волн. Потому, смирившись, встаёт и кивает Намджуну, соглашаясь поехать в Пусан на экскурсию, развеяться и развлечься. Он ведь не забрасывает попытки, просто возьмёт небольшой перерыв, чтобы просто проветрить голову, немного одохнуть. А после с новыми силами возьмётся за поиски «кита». Чимин обещает.***
Всю дорогу до Пусана его не оставляет предчувствие. Что-то в груди свербит и не даёт покоя, и тогда Чимин прямо в поезде пробует снова: посылает эхо-волну, протягивает её как можно дальше, однако закономерно получает молчание. Однако в этот раз молчание другого характера, будто… будто он натыкается на необходимое, но то ему недоступно, оно Чимина не слышит и не понимает. Словно они говорят на разных языках. И тогда в его голову закрадывается сомнение и подозрение: а что, если его родственная душа в Пусане? Не зря же именно в том направлении эхо-волна Пака на нечто наткнулась. Просто соулмейт не в состоянии его расслышать, как было с Хэйзел, что, если его «киту» нужна особенная частота?.. Чимин взвинчивается, становится напряжённой, натянутой тетивой. Каков он или она? Что из себя представляет? Пак старается визуализировать, придать «киту» очертания, но ничерта не получается. — Ты чего? — дремлющий до этого Хо сонно разлепляет веки, поднимает голову с плеча Джуна, который самозабвенно храпит на весь вагон поезда, и глядит на взволновавшегося Чимина. — Мне кажется, он там. — Где? — непонимающе трёт Хосок глаза кулаками, будто маленький ребёнок. — Кто? — Мой «кит», — выдыхает Чимин и смотрит в окно, где на скорости пролетает окрестный пейзаж. — Он в Пусане. — С чего ты решил? — Я не знаю, как это объяснить, — устало прикрывает глаза Чимин. — У меня складывается впечатление, что он — тот самый одинокий кит. Что он поёт, но я почему-то услышать не могу… Чимин откидывается на спинку и крепко зажмуривается. Быть может, его «кит» и правда особенный, тот самый — одинокий? Быть может, дело совсем не в «ките», а в Чимине, не способном уловить его «песню», но отчётливое ощущение, что он там, там — в Пусане! — ждёт его, Пака не оставляет. Чимин распахивает глаза и слепо смотрит на отражающиеся блики сереющего за пределами поезда неба — совсем скоро рассвет. И Пак представляет эти оранжевые лучи, которые через час где-то прикоснуться к его лицу. Необычные, свойственные лишь началу лета — прохладные, но в то же время согревающие. Интересно, они вообще под одним солнцем живут?.. Где же ты, мой пятидесятидвухгерцевый кит?..***
За полгода до этого.
Чонгук сидит с округлившимися глазами и ошарашено глядит на доктора. Тот ему поясняет на корявом языке жестов, двигает длинными узловатыми пальцами и рассказывает о предстоящей судьбе. Чонгук собирает символы, которые создаёт доктор, а в глотке копятся слёзы. «Мы можем попробовать вернуть тебе слух. Лишь на пятьдесят процентов, может, даже меньше, но ты сможешь ходить со слуховыми аппаратами», — вещает врач, а Чонгук почти потерял сознание от шока только на словах «Мы можем вернуть тебе слух». Он не родился таким. Вследствии травмы головы он потерял сначала способность слышать левым полностью, и правым на тридцать процентов. Травму вылечили, но процесс оказался необратимым — через год Чон потерял и правое ухо полностью. Весь его мир погрузился в полную, непроницаемую тишину. Сперва ему было до ужаса страшно, он плохо ориентировался в пространстве, плохо переносил людные места, до сих пор, если честно, плохо переносит, если не удаётся абстрагироваться. Чонгук оказался частично беспомощным. Его привычная жизнь перевернулась с ног на голову. И теперь ему говорят, что он, возможно, хоть на десятки процентов и с помощью слуховых аппаратов сможет слышать снова. Хочется плакать. От радости, от отчаяния, от шока. Но Чонгук держится мужественно, он улыбается доктору и только блеск в глазах от сдерживаемых слёз показывает, насколько Чонгук рад. Как он в шоке. «Попробуй позвать соулмейта. Они помогают в лечении», — эта фраза уже вызывает недоумение на лице Чонгука. Он, конечно, в курсе, что родственные души есть у всех в девяносто девяти случаев, но чтобы искать его… Чону попросту не до того было. Он пару раз моргает и кивает, пока взяв это, скорее, на заметку, нежели действительно решившись. В этот же вечер он пробует. Тихо и робко, тонко, почти неразличимо даже для него самого «поёт», выпуская эхо-волны в пространстве. Но ничего. Он не слышит ничего, что уже говорить о восприятии локации соулмейтов. Наверное, во всём виновата потеря слуха. И даже если кто-то отвечает ему, Чонгук попросту не слышит. На приёме доктор обнадёживает его: восстановление может пройти успешно и без родственной души. Его тело достаточно молодое и сильное, чтобы справиться. Естественно, Чонгук подписывает все необходимые бумаги, естественно, он тщательно соблюдает предписания врача, конечно же, Чонгук готовится к операции. Но ещё лишь парочку безнадёжных раз пытается позвать с помощью эхо-волн. И ему даже на мгновение кажется, что получает ответ, но то лишь остаётся миражом, призраком, усчезнувшим сразу же, как посмел появиться. Подготовка проходит успешно, конец весны и вдруг — состояние Чонгука начинает ухудшаться. Он может слишком тяжело восстанавливаться после операции. Отчаянье захлёстывает с головой, но каким-то чудом Чонгук справляется. Не впадает в забытье, не отстраняется от мира. Он почти не закрывается в собственном. Рекомендации доктора с сожалением на лицо меняются. «Попробуй позвать соулмейта снова», — советует доктор, — «быть может, у нас получится с его присутствием, твои характеристики могут возрасти». Но Чонгук не хочет. Если бы был кто-то, кто ему предназначен, он бы уже откликнулся. Судьба играет с ним: не даёт вылечиться, чтобы позвать соулмейта, не даёт позвать его, чтобы вылечиться. Операция же откладывается на неопределённый срок, Чону назначают новую терапию, чтобы попробовать поднять его показатели и состояние. И Чонгук покорно, но уже с порядком угасшим энтузиазмом идёт. Идёт, как шёл до этого. Старается радоваться тому, что вообще выпал шанс. Любит наблюдать за солнцем утром в полном молчании. В груди по-прежнему теплится надежда, что получится. Что он сможет пережить операцию, что слух хоть частично восстановится. И тогда Гук попробует поискать и позвать родственную душу снова. Не хочется дёргать его, если не может ответить.***
Они на оживлённой улице, идут в сторону музея современного искусства. Хосок во все глаза рассматривает чуждые им улочки и здания, графитово-серые, они высятся над их головами и словно крадут солнечный свет. Но Чимин так отчётливо ощущает это — тепло, его так много, словно улыбается кто-то родной и давно знакомый. Чимин эту улыбку хочет различить, теперь знает — он где-то поблизости. Его «кит», его одинокое сокровище. В этой теплоте столько грусти и отчаяния, что Чимину почему-то хочется плакать. Он будто бы в ком-то другом сейчас живёт, он словно куда-то опаздывает, а Паку очень туда нужно добраться. И вдруг ему взбредает соверешнно сумасшедшая идея: а что, если его «кит» глухой? Чимин не может этого объяснить, но кожей ощущает — он тут рядом, да только как его найти-то среди толпы? Как распознать? Судьба их ведёт друг к другу даже без эхо-волн, Чимин в этом уверен на сто процентов, нет, даже на двести! И потому, словив удивлённые взгляды друзей, вдруг запрыгивает на фонарный столб и лезет выше. Выше, чтобы оказаться над головами всех пешеходов. И пусть его потом заберут в психушку, и пусть друзьям будет за него стыдно. Плевать. Чимин понимает, что эту возможность он упустить не может. Тревога в груди смешивается с почти чужеродным теплом, Пак нервничает, оглядывает толпу, всё редеющую. Чувствует — пора. И начинает петь, держась руками за фонарный столб. Неразборчиво, громко и нагло горланит какую-то попсовую песню, которую слышал единожды по радио. Люди оборачиваются, люди останавливаются. Кто-то смотрит на него, как на полоумного и закатывает глаза. Кто-то — улыбается и начинает снимать. Кто-то — бросает беглый взгляд и идёт дальше. И Чимин начинает петь ещё громче, пока в отдалении, почти у поворота не замечает темноволосую голову: все, кто идут рядом с ним, замечают Чимина и так или иначе показывают, что слышат. И только молодой парень в голубой рубашке и просторных шортах цвета хаки никак не реагирует. Он просто идёт, полностью погружённый в себя. Чимин срывается и спрыгивает со столба, несётся в сторону парня, молясь судьбе, Вселенной, проклятым китам, чтобы это был он. «Если вы читаете этот текст от отчаяния, от бесконечных попыток найти родственную душу, то знайте — вы лишь не бросайте то, что начали. Быть может, ваш соулмейт и есть тот самый пятидесятидвухгерцевый кит.» Чимин хватает его чрезвычайно грубо, он знает, но слишком уж хочется заставить парня притормозить. Тот, обернувшись, глядит на него изумлённо круглыми каре-янтарными глазами в обрамлении чёрных густых ресниц. Он такой красивый, что на секунду у Чимина сдавливает горло. Он не может дышать, но тут же начинает собирать мысли в кучу. Как множество раз до этого, как он пытался прежде: с силой, настраивается, поднимает планку эхо-волны, задирает её настолько, что уже вскоре пробьёт потолок. Пятьдесят два герц — очень высоко, очень тонко, так поют самые одинокие в мире киты. И Парня скручивает болью. Его красивые выразительные глаза слезятся от того, как по слуху бьёт волна «кита», а Чимин понимает — это он. Это тот самый пятидесятидвухгерцовый кит, принадлежащий ему! Нашёл, не ошибся, не зря старался и пыхтел! — Вы меня, наверное, не слышите, — тараторит от волнения Пак, сжимая чужие плечи руками. — Я… я ваш соулмейт! Но парень смотрит отстранённо, испуганно даже, его глаза становятся круглыми-круглыми, совсем неожиданно вздрагивают губы. Начинает размахивать руками, и Чимин утверждается в догадках — его родственная душа не слышит. И хочется улыбнуться с облегчением. И хочется засмеяться, что Чимин и делает. Его глаза блестят от слёз, и вдруг внутри рождается такое возвышенное чувство. Такое, как рассвет над морем в особенно погожий день, как утренние оранжевые лучи, как золотые крапинки в карем омуте чужих глаз. Он отыскал своего «кита», а это самое главное. Он нашёл того самого — пятидесятидвухгерцевого. Чимин быстро достаёт смартфон и начинает печтатать в разделе «заметки», стучит пальцами по клавиатуре, старается чётко выразить свои мысли и вложить туда столько эмоций, сколько успел испытать за последние месяцы поиска. «Меня зовут Чимин и я, кажется, ваш соулмейт», — поворачивает экран к незнакомцу, тот внимательно вчитывается в строчки, а по мере чтения глаза его сильно, почти неестественно и неверяще округляются. «Я долго вас искал, но уверен, что это вы!» «Простите, что сделал больно.» «Просто у нас особенная частота.» Незнакомец смотрит на него круглыми от шока красивыми глазами и вдруг судорожно вздыхает. Обхватывает Чимина руками, и вдруг тот ощущает её —преграду. Конечно, Чимин не слышал его песен. Он ведь поёт на своей собственной, совершенно одинокой частоте.***
Чимин нервно сидит у постели, ждёт, пока Чонгук проснётся. Его только недавно стали пускать к палате. За окном — рыжая листва едва держится на деревьях и, срываясь с веток, грациозно опускается на землю. Чимин постукивает ногой по полу рядом с койкой, никак не дождётся, пока Чонгук раскроет глаза. Они познакомились сумбурно, даже можно сказать, необъяснимо. Чон Чонгук — потерявший вследствии падения с высоты слух. И он его родственная душа. За прошедшие месяцы они очень сблизились, и Чонгук рассказал об операции, о том, что может восстановить слух. О том, как падали его показатели, как робко он пытался звать Чимина, но тот не слышал. Но вот — матушка судьба благоразумна и щедра к ним. Чимин нашёл его сам, потому что был отчаянно необходим. И теперь сидит в палате и ждёт. Повязки с ушей давно сняли, просто Чимин заявился раньше, чем настало время посещений. Он уже месяц, как перебрался в Пусан, переведясь в здешний филиал ВУЗа, чтобы быть рядом с Чонгуком. Он был здесь, каждую процедуру, каждый анализ, невероятным образом «лечил» Чонгука, только не понимал даже сам как именно. И пусть. Главное, что получилось! Чон переворачивается. Его тёмные волосы стоят колом после сна, а когда замечает Пака, тут же подскакивает, хотя его веки продолжают слипаться. В ушах незаметный прибор, он чудится инородным, но тот Чонгуку жизненно необходим. Чон странным движением проводит по простыне, словно старается ощутить, закрывает глаза снова и шевелит ногами. После постукивает по бортику кровати, сжимает больничную рубашку у себя на колене. — Чонгук, — тот внезапно вздрагивает, и Чимин вместе с ним. Они застывают, замирают в этом мгновении. У Чимина — ком в глотке и слёзы там же, всё давит и распирает. У Чонгука — нижняя губа дрожит то ли от радости, то ли от приближающегося плача. Они общались только смс-ками, Чимин порой забывал, как нужно говорить. А теперь произносит его имя, перекатывает на языке и пробует на вкус, словно впервые. — Ты слышишь меня? — дрожащие интонации выдают волнение Пака с головой. Чонгук вдруг всхлипывает, и плечи его расслабляются, прежде чем тот кивает. Часто-часто то ли напуганно, то ли счастливо — Чимин за пеленой слёз не понимает. Забирается на кровать к Чогуку, руками его обхватывает, прижимает к груди. И там снова тепло-оранжевое, там рассвет июньского лета и тихий писк. — Слы...шу, — неразборчивым шёпотом, но всё же отвечает Чон. Практики было мало, он ведь не слышал слишком долго. Стискивает Чимина руками, утыкается в его плечо лбом и гладит под лопатками. — Я т…ебя… слы…шу, — чётче старается проговорить, немного в нос, и это режет слух. Но как же сладко режет! Чимин жмурится и будто бы ощущает солнце на лице, продолжает обнимать Чонгука. На Земле есть одинокий кит, который поёт свои песни слишком высоко, чтобы сородичи их смогли различить. Частота этого кита — пятьдесят два герц. И Чимину почему-то отчаянно хочется верить, что для него тоже кто-то предназначен.
